Петля (СИ) - Олег Дмитриев

Сейчас, свернув от Гориц к Бежецкому шоссе, я думал о том, что стихам великолепного русского поэта замечательно подошла бы музыка из старых фильмов конца восьмидесятых — начала девяностых. Но не российских-советских, а голливудской классики тех лет. Когда переводили не то что реплики героев, но и названия фильмов так, что авторам, наверное, икалось там, за кордоном. «Крепкого орешка» я смотрел с заигранной вусмерть VHS-кассеты, на которой еле держалась заляпанная бумажка с надписью «Умри тяжело, но достойно». Но музыка, то тянувшаяся, то прыгавшая, запоминалась ничуть ни меньше культовых фраз на испанском или «Йо-хо-хо, ублюдок». И с тех пор я узнал и полюбил композиторов Марко Белтрами, Эннио Морриконе, Ганса Циммера. И, конечно, Эрика Клептона, грустного, но такого честного. А саксофон Дэвида Сэнбёрна? Ну, тот, что в «Смертельном оружии»? Это же бомба, как Петька говорил в детстве! Вот если бы всё это совместить. Предельной искренности стихи, гитары Клэптона и Ли Хукера, медный альт-саксофон Сэнбёрна… Вот это, пожалуй, был бы идеальный саундтрек к кадрам за окном. Где в темневших весенних сумерках скользили за стёклами деревни, живые или призрачные, неотличимые друг от друга. Деревья, кутавшиеся в белые муфты и шапки чистого снега. Где было так мало цветов и оттенков, и картинка так подходила к нуарным фильмам прошлого. И в отблесках пролетавших мимо фар грязное стекло, делившее нутрь и наружу, граница между теплом салона и стылым холодом улицы, отражало такое же нуарное и бесцветное лицо с глубокими складками от носа к губам и между бровями. С непонятным выражением в глубоко посаженных глазах, которое могло одновременно быть и грустным, и нейтральным, и задумчивым, и весёлым. Маска человека, научившегося не выдавать чувств. Даже себе. Привычная маска Михи Петли, заменившая ему лицо. Та, с какой он прожил почти всю жизнь.

— Никто тебя не любит. Все тебя ненавидят. Ты дурак и ты проиграешь. Улыбнись, хрен…

Цитата из того самого фильма, с которого всё началось. Того, в котором, как мало кто знал, загадок и ребусов было больше, чем в рубрике «Отдыхаем вместе» в старых газетах. У героя даже фамилия была ребусом: Хэлленбэк переводилось как «в ад и обратно». Сделав петлю. Но на этот раз, пожалуй, Петля «сделал» киногероя. Были те, кто любил Михаила Петелина. Были те, кого любил я. И теперь, по счастью, это были одни и те же люди. И улыбка моя, выхваченная вспышкой фар проезжавшей машины, на грязном стекле выглядела уже не такой кислой и заупокойной.

Глава 16

Живая петля

Вечерняя Тверь — красивый город. Особенно теперь, в двадцатых годах двадцать первого века. Я застал времена, когда самым хорошим в вечерней Твери было находиться от неё в нескольких сотнях километров или дома, за наглухо запертой толстой железной дверью. Которая, как подсказывали обе памяти, помогала не всем и не всегда.

Из маршрутки вылез на конечной, у вокзала. Сперва думал выйти раньше, попросив «морячка» остановить на «улице Склизкова» или на «Спортивном». Но когда увидел впереди старый дом, изящно подсвеченный красивым контражуром, передумал. Как отрезало. Не ощутил в себе той решительной готовности увидеть отца и маму не там, где привык за последние годы, а там, где привык за предыдущие тридцать с чем-то — в доме с окнами на проспект Чайковского. А не на кладбище. Всё-таки вера в чудеса — вещь иррациональная. А я, оказавшись в родной Твери, будто по волшебству мгновенно и привычно натянул на себя и лицо, и в целом облик того самого Михи Петли или Михаила Петровича Петелина, если угодно, которого знали многие в этом городе. А он чудес не жаловал — они труднопредсказуемые и слабоповторимые. У них нет чертежей, блок-схем, инструкций и наставлений. Поэтому в системе Петелина их не было. Наверное, именно поэтому их в ней и не было. До той поры, пока время не подошло. И не стало пора.

В камере хранения ж/д вокзала получил свой потёртый старый рюкзачок, который всегда катался со мной на переднем сидении Ромы, если только в машине не было жены или сына. Тогда он переезжал назад. Сейчас в нём лежало немного денег и смартфон. Тот, модный, корейский, с каким не стыдно было «в люди выйти», как Алина говорила. Не знаю, как ей, а мне всегда было стыдно показываться на людях голым или глупым. Насчёт того, как и во что я одет, и какой именно кусок пластика или железа со стеклом прижимаю к уху, никаких предубеждений, как и предпочтений, не было.

Будто чувствуя, что на ходу прикасаться к недавно оставленному настоящему, ставшему прошлым, не стоило, прошёл обратно до автостанции и свернул налево, на Завидова. Там, кажется, на Университетском какая-то кафешка была, маленькая совсем. Но в будний день, наверное, найду место?

Место нашёл. По пути найдя ещё несколько деталей, каких по прошлому своему настоящему не помнил. Вроде пары незнакомых брендов на рекламных щитах, новых логотипов на наклейках жёлтых такси и бортах автобусов. Такие детали профессионально деформированная память выцепляла влёт. И кафешка, которая раньше называлась как-то иначе, звалась теперь «У Ивана». Ну, в принципе, так для Твери даже лучше. Так до революции часто фартовых и прочих криминальных элементов прозывали. На изменившиеся элементы реальности «старая» память реагировала как-то особенно остро, будто стараясь объяснить их, обосновать. Или это я сам так старался?

В полупустом зальчике с низкими потолками и грубой мебелью было… тускло. Вот именно это определение пришло на ум первым. Из ярких деталей был телевизор под потолком, показывавший канал о рыбалке, и барная стойка, где из самого дорогого были самбука, дерьмовая текила и армянский коньяк. Ну, я сюда, слава Богу, не за тем пришёл.

— Вечер добрый, — кивнул я бармену. Вполне возможно, что и хозяину. По крайней мере, табличка на его могучей груди представляла его Иваном.

— Ночь почти, — ответил он, глядя на меня с прищуром, который одинаково мог бы именоваться и приценивающимся, и ощупывающим карманы. Мои.

— Да? — я поднял рукав и глянул на часы. Половина десятого. — Ну нет, время детское ещё.

— Кому и ночью солнце светит, — хмыкнул он, прищурившись, кажется, ещё сильнее.

— Бывают и такие, — согласился я. Но продолжил уже другим тоном, сделав голос равнодушным, — но я дневное Солнышко с нашим не путаю.

— Поесть, выпить? — глаза хитрого бармена тут же стали нормальными, и ощупывать карманы он, кажется, стал свои.

— Есть у тебя чай путный, чтоб не «утопленников» в стакане