Легализация - Валерий Петрович Большаков
– Пошли! – ответил я с готовностью.
Геша был из тех людей, что располагали к себе сразу и целиком. Мы, можно сказать, подружились в тот же момент, когда и познакомились. Хотя и не сказать, что Бубликов так уж прост. Больше всего к нему липнет химеричный статус «рабочая интеллигенция». Мне даже кажется, что Геша порой искусно маскируется под пролетария, недалекого трудягу, ценящего футбол и раков к пиву.
Я усмехнулся, вспомнив Софи, молоденькую медичку, серьезно разбиравшуюся в творчестве прерафаэлитов…
– Помню, мне давали квартиру на Сикейроса, в новеньком «корабле», – заговорил Бубликов, тяжеловато, по-моряцки ступая рядом. – Но я отказался! Опять в тесноту, да подальше от свежего воздуха, от Балтики? Да ну!
– Понимаю, – серьезно кивнул я.
Мы шагали по аллее старинного парка «Дубки», где финский дот, изъеденный прямыми попаданиями, соседствовал с крепостными валами петровских времен. А зелени-то, зелени… Листвяной запах смешивался с морским «слабосолёным»…
Благорастворение воздухов.
– Вон, видно уже нашу пристань! – оживился Геша, и посерьезнел. – Народ у нас понимающий, Дюха, так ты… знаешь… не проси ничего. Просто объясни, что да как. Ущучил?
– Поня́л, – улыбнулся я.
Мы вышли на «лукоморье», где у мостков покачивались четыре одномачтовых яхточки. Их команды в закатанных до колена штанах и выгоревших тельняшках, копошились на палубах и дощатых пирсах, «примеряя» корабликам паруса.
Ближе всего к нам мотал голой мачтой «Корсар». За ним терлись бортами о плетенные кранцы «Викинг», «Мираж» и «Скиф». Флотилия!
– Здравия желаю, товарищи адмиралы! – весело заорал Геша.
– О-о! Явился, не запылился! – ответили голоса вразнобой.
– Водитель фрегатов!
– Покоритель морёв и акиянов!
– Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!
Осклабясь, из-за чего сходство с киношным пиратом резко усилилось, Бубликов затопал по гулким доскам.
– Адмиралы, знакомьтесь! Генерал от математики Андрей Соколов! – взяв внушительную паузу, Геша закончил обычным голосом: – Дюха собрал и похоронил по-человечески больше взвода красноармейцев – тех, что в войну погиб. Солдат, офицеров…
– Ну, Геш… Я ж не один был.
Мой укоризненный взгляд на Бубликова не подействовал, а вот «адмиралы» по очереди пожали мне руку. Их ладони были сухими и жесткими.
– Максим, – представился коротко стриженный, но давно небритый яхтсмен. – Так вы как… Откапывали кости, что ли? А глубоко?
– Верховых только, – ответил я. – На штык лопаты, на пару штыков…
– Глеб, – отрекомендовался сухопарый, жилистый товарищ, чьи лохмы забавно обтягивала кепочка с оранжевым пластмассовым козырьком и выцветшей надписью «Турист». – Видел тебя по телику.
– Виктор. – Мосластые пальцы третьего «адмирала» осторожно пожали мои. – В гости? Или по делам?
– А как примете! – отшутился я, и собрался. – Позавчера мне повезло – смог переговорить с Романовым. У меня же летом выпускной, а тут, как назло, «Алые паруса» отменили! Ну, пробовал уговорить Григория Васильевича, а он меня выслушал, и… В общем, «Алые паруса» ему не нужны, но если уж нам они так дороги, то беритесь, и сами проводите!
– Так и сказал? – прищурился Максим.
– Так и сказал. Помогать не будет, но и мешать – тоже. Его слова.
– А мы уже два года свои «Алые паруса» поднимаем, – подал голос Геша. – Самодеятельность, конечно, но…
– Вот поэтому я и здесь, у вас! – у меня получилось сказать это с чувством. – Знаете… К Романову можно относиться по-всякому, но он всегда выполняет свои обещания. И, раз уж мы с ним, так вот, договорились, то мне просто необходимо вернуть «Алые паруса»! Иначе не только в Смольном, но даже в школе меня перестанут уважать, перестанут верить моему слову! Понимаете? И двадцать пятого июня… м-м… не буду переносить на двадцать восьмое… Короче, двадцать пятого «Алые паруса» состоятся обязательно! Вопрос в том, каким выйдет праздник. Я планирую действовать по старым, проверенным, уже как бы традиционным сценариям. Обязательно будет симфонический оркестр! Будут цветные прожектора и салют над Невой. Но главное – паруса! Не получается с большим… ну, хотя бы двухмачтовым кораблем, и не надо – его заменят яхты! Восемь яхт, шесть, да хотя бы четыре! И уж тут всё зависит от вас, товарищи «адмиралы».
Яхтсмены переглянулись.
– Да я, в принципе, не против… – Виктор пожал широкими костлявыми плечами. – Но ты же сам видишь, какая у нас эскадра…
Стайка вихрастых подростков, что топталась за спинами «адмиралов», глухо зароптала.
– Нормальная у нас эскадра! – добавил одинокий голос после короткой паузы.
– Цыц! – добродушно вытолкнул Глеб. – Салагам слова не давали.
– Андрей… – осторожно начал Максим. – А в Центральном яхт-клубе был? Мы-то от завода, а центровые – от ВЦСПС. Шхуна «Ленинград», вроде, ихняя…
– Был, – кивнул я. – «Ленинград» чинится, и это надолго, а другая шхуна, «Кодор» – у нахимовцев. И они ее даже на полдня не одолжат – плаванья расписаны чуть ли не на год вперед… Только зря вы на эскадру бочку катите, – улыбнулся я, и решил блеснуть: – Швертботы?
– Ха! – презрительно выпятил губу рыжий отрок. – Три бермудских шлюпа с топовым стакселем, а «Корсар» и вовсе тендер – на нем, впереди стакселя, можно кливер поднять!
– О как! – со значением сказал Глеб, и переглянулся с «адмиралами». – Ну, что?
– Да я, в принципе, «за»… – шибко почесал в затылке Виктор.
– Я тоже, – мигом поддакнул Геша.
– За! – веско припечатал Максим.
– Ну, и я, как все! – тряхнул космами Глеб. – Только чтоб оркестр был! И паруса чтоб по-настоящему алые, а не с подсветкой!
– Договорились! – улыбнулся я, пожимая руки всему «комсоставу».
Сильный порыв ветра зашершавил водную гладь – залив покрылся рябью, словно мурашками, а дубняк дружно зашелестел, как будто хлопая мне в лапчатые листья.
Глава 13
Вторник, 22 мая. Вечер
Ленинград, Измайловский проспект
Мое давешнее решение – что Квинт Лициний Спектатор должен исчезнуть – уж сколько дней подряд отзывалось в душе сдержанным восторгом. Я будто вырывался из тесной, пропахшей потом камеры на волю, где уймища свежего воздуха и, вообще, свобода! Пусть всё закончится, пусть Дюха Соколов перестанет отбрасывать вторую тень! Уйдет противный, липкий страх, покинет взводящая нервы тревога… Красота!
Да, конечно, я не обрету в одночасье безмятежность дитяти, и не надо. Жизнь полна беспокойств, но пусть это будет обычная жизнь, как у всех! А известность – основа избранности. Она придаст моему бытию массу фееричных оттенков и полутонов, как редкая пряность обращает приевшееся блюдо в изысканное яство.
Час за часом, день за днем я прокручивал в голове заветный отказ, остужая горячее желание бросить всё сию же минуту. Нельзя же, в самом деле, обесценить то, что сделано!
И всё ближе и ближе, воздыхая и
