Я уничтожил Америку 4 Назад в СССР - Алексей Владимирович Калинин

Его повели в сторону от нас. Мы на миг встретились глазами, в следующую секунду его лицо заслонили чёрные капюшоны провожающих. Даже несмотря на расстояние между нами, я сумел разобрать растерянность и испуг во взгляде.

Боялся, что провалился? Тоже вполне может быть.

Мы подошли к полукругу. Маски повернулись ко мне одновременно, словно куклы в жутковатом театре по движению кукольника. Шорох шелковых балахонов тоже раздался одновременно.

Репетировали? Или по команде какого-то заводилы?

Маски смотрели на нас провалами глазниц. Ни глаз, ни эмоций — только гладкий, белый фарфор. Музыка из кустов орешника смолкла.

Нагнетание напряжения? Тоже хороший ход.

Мой провожатый сделал приглашающий жест рукой, показывая на центр полукруга. Балахоны одновременно шагнули назад, открывая мне путь. Краем глаза заметил, что справа кто-то выбрался за пределы шелковых балахонов. Кто-то, кого я не должен был видеть. Впереди возвышалась стена с пятью подвешенными кашпо. Растения внутри были вполне обычными. Только чуть покачивались, как будто только что повесили.

Я прошёл и развернулся у белой кирпичной стены. Пока шёл, то имел возможность быстро рассмотреть стену. Один из кирпичей на уровне головы показался мне чуть светлее остальных.

Может, так падал свет?

За моей спиной снова раздалось дружное шуршание шёлка. Я развернулся к балахонам.

— Ваше имя было рассмотрено Собранием, — раздался голос справа. Голос был ровным, без интонаций, словно его синтезировали. — Вы доказали свою полезность. Но полезность — это всего лишь фактор приглашения. Мир разделён на три класса людей: очень маленькая группа, которая делает дела, более большая группа наблюдает, как дела делаются, и большинство, которое никогда не знает того, что происходит. И только человек решает — к какому классу он будет принадлежать. Вы готовы решить?

— Я всегда был готов, — ответил я, чувствуя, как прохладный воздух сада прошёлся по шее. Как будто лезвие гильотины примерилось к месту падения. — Иначе бы не пришел.

— Осознаете ли вы, что, сделав этот шаг, вы можете отречься от возможности быть «как все»? Что ваши решения отныне будут оцениваться не по законам толпы, а по высшему закону — закону целесообразности?

Закон целесообразности. Звучало изящно. Куда изящнее, чем «преступление» или «беззаконие». Я кивнул.

— Осознаю.

— Скажите, есть ли у вас враги?

— Как и у каждого делового человека — есть! — кивнул я в ответ.

— А если этот враг будет среди постоянных членов клуба?

— Тогда придётся найти способ примириться. Ведь мы будем делать одно дело, а вражда может этому помешать.

Из разных концов полукруга посыпались подобные вопросы. Я старался на все отвечать «правильно». То есть так, как в своё время отвечал один из членов клуба, чьи записи мне удалось прочитать в моём времени при подготовке к отправке в прошлое.

«Допрос» тянулся минут пятнадцать. Ничего сверхъестественного и сверхзаумного. Скорее всего меня в это время испытывали и прощупывали. Пару раз вопросы повторялись. Я давал прежние ответы.

Из полукруга раздался новый голос, на этот раз женский, низкий и властный:

— Мы говорили про целесообразность… и вы упомянули, что готовы примириться с врагом ради общего дела. А готовы ли вы пожертвовать союзником, если этого потребуют интересы клуба?

Вопрос завис в воздухе, тяжелый и острый, как лезвие недавно упомянутой гильотины. Я вспомнил досье на человека, который проходил посвящение. И то, как он ответил на этот вопрос.

— Союзники являются активами, — ответил я, глядя на белую маску, из-под которой доносился голос. — А любой актив имеет свойство обесцениваться. Если его стоимость для… общего дела становится отрицательной, его надо списывать. Без сантиментов, — сделал небольшую паузу, давая словам просочиться в сознание слушателей. — Но не менее важен и метод списания. Шумный скандал вредит репутации любой компании. Тихая отставка по состоянию здоровья выглядит куда предпочтительнее.

В саду воцарилась тишина, нарушаемая тихим шуршанием шелковых балахонов. Я почувствовал, что попал в точку. Именно такой циничный прагматизм они и хотели услышать.

— Что же, тогда осталось последнее испытание. Вам нужно показать, как вы будете относиться к врагам нашего дела. И на что вы готовы пойти ради союзников, — послышался голос.

— Я на многое готов! — ответил я.

— Тогда докажите это. Прошу, приведите врага!

Через минуту ожидания балахоны слева расступились и двое мужчин в костюмах, но с масками на лицах, протолкнули вперёд какого-то чернокожего мужчину. Мужчина был невероятно грязен. Одежда рваная, на разбухшей роже следы всех возможных пороков. Таких в будущем будут называть бомжами, а сейчас просто зовут бездомными.

Мужчина сделал несколько неверных движений. Встал у стены и чуть прикрыл глаза. Блаженно улыбнулся и показал осколки почерневших зубов во рту. Да он чем-то накачан! Наркотой? Или пьян в зюзю?

И что с этим бомжом делать? Причесать и придать человеческий вид? Да его даже касаться противно.

Внезапно общий ритм дыхания в полукруге изменился. Маски слегка повернулись к центру, давая дорогу высокой фигуре в таком же черном балахоне. Движения скупы и уверенны. В руках он держал небольшой ларец.

— Мы здесь ради улучшения мира, — произнес он тихо, но так, что слово прозвучало на весь сад. — Докажите, что вы тоже способны улучшить мир! Уничтожьте грязь, которая напрасно отнимает деньги налогоплательщиков! Сотрите с лица белого мира этот мерзкий нарост! Только подарив смерть отребью вы сможете облегчить жизнь хороших людей!

Крышка ларца откинулась. Внутри, на бархате темно-синего цвета лежал револьвер. Он протянул его мне.

— Подтвердите ваш выбор. Свяжите себя кровью с истинными ревнителями традиций и вершителями судеб.

Я посмотрел на человека в маске вопросительно.

— Убейте его, — последовала инструкция.

В воздухе повисла тягучая ватная тишина. Шуршание шелка прекратилось, и теперь сад наполнился лишь звуком моего собственного сердца, отчаянно стучащего в груди. Взгляд скользнул с блестящей стали револьвера на жалкую фигуру у стены. Бомж что-то невнятно бормотал, улыбаясь своим гнилым ртом какому-то внутреннему видению. Он был не человеком, а пародией на него, сгустком грязи и порока.

Именно так они и хотели, чтобы я на него смотрел. Не как на человека, а как на проблему. Как на симптом болезни мира, который нужно прижечь.

«Я всегда был готов», — прозвучали в памяти мои собственные слова.

Сейчас они были не пустым бахвальством. Это была цена входа. Цена власти.

Ну что же, цена вхождения вполне осознанна. Если бы я не знал, что это всего лишь спектакль, то должен был испугаться. Всё-таки убийство человека сдвигает