Я уничтожил Америку 4 Назад в СССР - Алексей Владимирович Калинин
— Из какой нужно ячейки, — усмехнулся беззвучно. — И мне известно многое. Но верить или нет моим словам — твоё дело. Поверишь и спасёшь полсотни жизней. Не поверишь и сам станешь дерьмом на подошве дорогого ботинка.
Глаза Гарри сузились до щелочек. Он понял, что я знаю слишком много, чтобы быть рядовым информатором или полицейским провокатором.
— Чего вы хотите? Денег? Каналов? — спросил он прямо. — Ничего этого я не дам. Я обычный работяга, который…
— Я хочу справедливого будущего, Гарри. Но не того безнадёжного, что грозит вашим детям. Я хочу чтобы рухнуло то, что должно рухнуть, а потом всё построить заново, но правильно и справедливо. А для этого мне нужны уши и глаза на улицах. Не слепые, как у мышей, а зоркие, как у пантеры. Ты давно в игре. Ты всех знаешь. Всех слышишь. Ты можешь пригодиться.
— И за это вы будете кидать мне косточки со своего стола? — в его голосе зазвучала ядовитая насмешка.
— Нет. За это я дам тебе оружие, против которого у копов и ФБР нет защиты. Информацию. Имена тех, кто стоит по ту сторону баррикад. Не рядовых патрульных, а тех, кто отдаёт приказы. Тех, кто финансирует расизм, сидя в кожаных креслах на Уолл-стрит. Тех, кто собирается в своих клубах и решает, что на этой неделе Гарлему быть спокойным, а на следующей — гореть.
Я улыбнулся и посмотрел на парковщика, который прямо-таки изнывал от ожидания моего подхода. После этого я вытащил и протянул швейцару двадцатку. Протянул так, чтобы парковщик видел.
Никогда не любил стукачей, пусть теперь помучается от зависти. Видел, как перекосило рожу парковщика.
— Подумай, Гарри. Ты можешь и дальше соскабливать дерьмо с ботинок таких, как я, зарабатывая на похороны для таких, как ты. Или можешь помочь мне подложить свинью тем, кто это дерьмо и производит. Не отвечай сейчас. Просто передай наверх: завтра на 125-й улице — ловушка. А послезавтра, если захочешь поговорить, я буду здесь, в это же время. Закажешь хороший стейк. Средней прожарки.
Я развернулся и двинулся к «Бьюику». Голос швейцара остановил меня.
— Эй, господин в дорогих туфлях! Сэр!
Я обернулся. Гарри стоял, склонив голову на плечо.
— А как насчёт госпожи Лоллобриджиды? И её собачки? — спросил он с непроницаемым лицом.
— А что насчёт них? — я приподнял бровь.
— Это была не её собака. И вообще — никакой актрисы здесь не было. Это моя небольшая подработка!
Теперь усмехнулся он. На чёрном лице проявилась улыбка старого, уставшего волка. Который ещё мог рвать и метать не хуже молодого.
Я усмехнулся и кивнул:
— Работа есть работа. Иногда приходится пачкать руки. В прямом смысле. До послезавтра, Гарри.
— До послезавтра, сэр, — ответил он, и в его голосе снова зазвучали подобострастные нотки, но теперь это была лишь маска, за которой скрывалось совсем другое.
— Сэр, машина готова и полностью в вашем распоряжении! — был бы у парковщика хвост, он бы крутился со скоростью лопасти вертолёта. — Я ещё протёр фары и стёкла…
— Благодарю за службу, мой друг! — похлопал я его по плечу, а потом сел в машину.
Краем глаза заметил, как вытянулось лицо парковщика. Ну да, он ожидал от богатого чудака хороших чаевых, но никак не обычного похлопывания. А вот пусть теперь исходит слюной.
Дверь «Бьюика» захлопнулась, и чёрная рыбина бесшумно растворилась в потоке машин. Теперь мне нужно было попасть на приём в высшее общество. Раз господин Фридрих Флик скончался в ФРГ от неожиданного сердечного приступа, то его место за столом в Бильдербергском клубе освободилось.
И это место могло пригодиться молодому, но очень перспективному промышленнику. Генри Вилсону, владельцу сталелитейного завода из Лондона.
С какого хрена мне там появляться и вообще — как я туда проникну? А вот это уже дело моего другана и партнёра принца Бернхарда Леопольда Фридриха Эберхарда Юлиуса Курта Карла Готфрида Петера Липпе-Бистерфельдского. Долгов у него было не меньше, чем имён. Пришлось отбашлять немало денег в Фонд дикой природы и провернуть пару операций по сближению с принцем, чтобы в конце концов стать номинантом на приглашение в этот закрытый клуб.
И вот сейчас мне предстояло показаться перед мужчинами, чтобы те осмотрели претендентов и вынесли вердикт — кому можно будет бухнуть жопу за стол переговоров.
Я остановился возле въезда на территорию особняка «Думбартон-Окс». На въезде меня встретили десять человек в чёрной форме и с оружием. Ко мне подошёл мужчина в полном обмундировании без опознавательных знаков и склонился над опущенным стеклом:
— Добрый вечер, сэр. Тут проходит частная вечеринка. Подскажите, ваше имя есть в списке приглашённых?
— Да, Генри Вилсон, — с такими людьми не стоило шутить.
Не стоит шутить потому, что чувство юмора на подобной работе атрофируется напрочь. Тут только прямая информация, чтобы в лоб и наверняка.
Мужчина взглянул в свой список, прикрывая остальные фамилии другим листом. Через несколько мгновений он кивнул и махнул своим людям:
— Пропустите! Всего доброго, сэр!
— Всего хорошего, — кивнул я в ответ.
Дорога от ворот до особняка оказалась долгой и извилистой, будто меня специально водили по лабиринту, чтобы сбить с толку. Ветви столетних дубов смыкались над асфальтом, создавая ощущение туннеля. Наконец, в просвете деревьев показался «Думбартон-Окс» — не уютный особняк, а монументальное сооружение из камня, холодное и недружелюбное даже в лучах зимнего солнца.
У подъезда, под классическим портиком, меня уже ждал новый кордон. На этот раз люди были в строгих костюмах, но их позы, взгляды и неприметные бугорки под пиджаками кричали о том же — частная безопасность, та самая, что имеет право на всё.
Один из «костюмов», с лицом бульдога и шрамом над бровью, бесстрастно открыл мне дверь.
— Господин Вилсон. Вас ожидают в Голубой гостиной.
Меня проводили через анфиладу роскошных, но бездушных залов. Воздух был густым от запаха старого дерева, дорогой полировки и сигар «кохиба». И ещё чего-то… чего-то металлического и напряжённого. Картины на стенах впитывали каждый шёпот за последние полвека.
В Голубой гостиной никого не было. Меня оставили одного. Я подошёл к камину, над которым висел портрет сурового мужчины в напудренном парике — один из прежних хозяев этого места. Его глаза, написанные с беспощадным реализмом, словно следили за
