Режиссер из 45г V - Сим Симович

— А я из налоговой, — третий, с портфелем, улыбался самой гадкой улыбкой на свете. — У нас вопросы по ввозу золотых часов. Есть подозрение в контрабанде.

Это была блокада.

Викари не шутил. Система включила защитные механизмы. Они хотели задушить Лабораторию Свободы бумагами, штрафами и лентами «DO NOT CROSS».

Стерлинг метался между инспекторами, пытаясь договориться, предложить взятку, позвонить адвокатам. Бесполезно. Это был приказ сверху.

Леманский смотрел на этот спектакль.

Гнев? Нет. Холодное презрение.

Они думали, что он будет играть по их правилам. Прятаться, судиться, оправдываться.

Они забыли, что он — режиссер реальности.

— Роберт! — крикнул он. — Оставь их. Пусть пишут.

— Но они опечатывают двери!

— Пусть.

Леманский подошел к витрине.

На улице собиралась толпа. Зевали прохожие, останавливались таксисты. Люди любили скандалы. Полиция у русского магазина — это шоу.

— Открой шлюзы, Роберт.

— Что?

— Витрины. Убери стекло. Полностью.

— Ты с ума сошел? Это спецзаказ!

— Ломай!

Леманский схватил тяжелую стойку ограждения. Размахнулся.

Удар.

Триплекс, закаленный, пуленепробиваемый, пошел трещинами, но не осыпался.

— Помогите мне! — рявкнул он техникам.

Через минуту двенадцать парней в летных комбинезонах, вооружившись молотками и стульями, крушили фасад собственного магазина.

Звон. Грохот. Осколки летели на тротуар, сверкая как алмазы.

Толпа на улице ахнула. Полицейские замерли с открытыми ртами. Инспекторы перестали писать.

Это было безумие. Русские громят сами себя?

Когда стекла рухнули, открыв зал улице, Леманский вышел на порог. Прямо на осколки.

Ветер с Пятой авеню ворвался внутрь, сметая запах дорогих духов.

Архитектор поднял руку.

Толпа затихла. Репортеры, которых успел вызвать Стерлинг (рефлекс пиарщика сработал), защелкали камерами.

— Смотрите! — голос Леманского перекрыл шум улицы. — Они хотят закрыть нас! Они говорят, что у нас плохая проводка! Они говорят, что у нас микробы!

Ложь!

Они закрывают нас не из-за проводки. Они закрывают нас, потому что мы опасны.

Мы опасны для их лжи!

Он указал на инспектора с портфелем. Тот попятился.

— Они боятся не наших товаров. Они боятся, что вы начнете думать! Они хотят, чтобы вы спали! Чтобы вы покупали то, что они вам навязывают!

Мы снимаем стены! Мы разбиваем витрины!

Смотрите! Нам нечего скрывать!

Леманский повернулся к залу.

— Орсон! Кирк! Выходите!

Из глубины зала, из тени, вышли две фигуры.

Огромный Уэллс и яростный Дуглас.

— Мы начинаем съемки! — закричал Уэллс, раскинув руки. — Прямо здесь! Прямо сейчас! Декорации — руины! Актеры — полицейские!

Камера! Мотор!

Операторы КБ, заранее предупрежденные, выкатили камеры. Они снимали не кино. Они снимали растерянные лица инспекторов. Они снимали полицию, которая не знала, что делать: арестовывать звезду Голливуда или бежать.

Толпа взорвалась аплодисментами.

Нью-Йорк любил дерзость. Нью-Йорк любил шоу.

Викари хотел тихо задушить их в кабинетах. Леманский вытащил драку на улицу, под софиты.

Магазин был разрушен.

Но Ковчег только что отчалил, превратившись в уличный театр, который невозможно закрыть, потому что у него нет стен.

Павильон не понадобился.

Разбитый магазин стал лучшей декорацией в мире.

Ветер с улицы трепал желтые полицейские ленты. Осколки хрустели под ногами операторов. Спутник, лишенный подсветки, висел черной угрозой, похожий на морскую мину.

Орсон Уэллс сидел в режиссерском кресле (обычный стул, украденный у инспектора), как Будда Гнева. Он пил кофе литрами и орал в мегафон, хотя акустика в пустом зале была идеальной.

— Тени! — ревел он. — Мне нужно больше теней! Свет слишком мягкий! Это не реклама шампуня! Это агония!

Леманский стоял в стороне, у пульта звукорежиссера.

Его роль изменилась. Он больше не был заказчиком. Он был интендантом на передовой, подносящим патроны.

Патронами были пленка, свет и нервы.

В центре зала, среди нагромождения коробок с телевизорами и стиральными машинами, стоял Кирк Дуглас.

Актер был на грани.

Съемки шли восемнадцать часов. Уэллс изматывал его дублями. Заставлял повторять одно и то же движение: шаг, поворот, взгляд, полный ужаса.

— Ты не покупатель! — кричал Уэллс. — Ты жертва! Эти коробки… они хотят тебя съесть! Слышишь их?

Сюжет ролика был прост и сюрреалистичен.

Человек идет по лабиринту супермаркета. Но товары не лежат смирно. Они вибрируют. Они шепчут.

Звукорежиссеры КБ создали адскую какофонию. Шепот, склеенный из обрывков рекламных слоганов, ускоренный, искаженный, наложенный на ритм сердечного биения.

«Купи… Свежесть… Скидка… Ты должен… Ты ничто без меня…»

Дуглас закрывал уши руками. Он бежал, спотыкаясь о провода.

Камера — ручная, трясущаяся (оператор Степан работал в стиле фронтовой хроники) — следовала за ним по пятам, дышала в затылок.

— Стоп! — Уэллс вскочил. Стул с грохотом упал. — Не верю! Кирк, ты играешь испуг. А мне нужно безумие! Мне нужно, чтобы ты почувствовал, как этот шум разрывает твой мозг!

Дуглас тяжело дышал. Пот тек по лицу, смывая грим.

— Я не могу! — заорал он, пнув коробку с тостером. — Это бред! Я разговариваю с тостерами! Я выгляжу как идиот!

— Ты выглядишь как любой американец в пятницу вечером! — парировал Уэллс. — Давай еще раз. Финал. Момент Тишины.

Дуглас вытер лицо рукавом. Кивнул.

— Мотор.

Звук включили на полную мощность. Гул, скрежет, шепот. Какофония потребления.

Дуглас упал на колени. Он кричал, но звука его голоса не было слышно за шумом товаров.

Он полз по битому стеклу (настоящему, Леманский запретил бутафорию).

Его рука тянулась к единственному предмету, который не издавал звуков.

К черному кубу в центре.

На кубе лежали часы «Полет».

Золотые. Строгие. Молчаливые.

Рука коснулась холодного металла.

И в ту же секунду звук исчез.

Резко. Как отрубленный топором.

Абсолютная, звенящая тишина.

Камера наехала на лицо Дугласа.

В его глазах не было счастья обладания. В них было спасение утопающего, который вынырнул на поверхность.

Он поднес часы к уху.

Тик. Тик. Тик.

Медленный, ровный ритм. Ритм реальности, возвращающейся в хаос.

— Снято! — прошептал Уэллс.

Дуглас остался лежать на полу, прижимая часы к груди. Он плакал.

Это не была игра. Нервный срыв, спровоцированный бессонницей и давлением, стал лучшим дублем в его карьере.

Леманский подошел к Уэллсу.

— Это жестоко, Орсон.

— Это медицина, Владимир. — Режиссер тяжело опустился на поднятый стул. — Вакцина должна содержать вирус. Мы показали им болезнь. Теперь они захотят лекарство.

Выпить

Воскресенье. 20:00.

Время священное. Время «Шоу Эда Салливана». Время, когда нация собирается у голубых экранов, чтобы получить дозу развлечений перед рабочей неделей.

Роберт Стерлинг совершил невозможное. Используя связи, взятки и