Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Но праздник длился недолго. Ровно столько, сколько потребовалось генералу Ламздорфу, чтобы переварить произошедшее.

Его лицо начало меняться. Сначала — тупое недоумение. Как? Ведь ствол сбит! Он лично проверял! Потом — подозрение. Щучьи глаза сузились, ноздри раздулись, втягивая морозный воздух. И, наконец, — ледяная, черная ярость. Понимание того, что его, старого интригана, обвели вокруг пальца.

Он шагнул к Николаю. Тяжело, как танк, проламывающий лед.

Николай, все еще улыбаясь, начал было поворачиваться к нему, чтобы, возможно, принять поздравления (наивный мальчик), но генерал вырвал пистолет из его руки. Грубо. Резко. Нарушая все мыслимые правила этикета обращения с Членом Императорской Фамилии и оружием.

— Дайте сюда! — рявкнул он.

Офицеры перестали хлопать. Тишина вернулась, но теперь она была тяжелой и угрожающей.

Ламздорф поднес пистолет к самым глазам. Его руки тряслись. Он вертел оружие, словно искал на нем клеймо дьявола. Заглянул в дымящийся ствол. Провел пальцем по замку.

Ничего. Оружие как оружие.

Но он знал. Он точно знал, что «железо» было битым. А значит, кто-то его починил.

Он начал осматривать ложе. Щупать дерево. Его палец в дорогой лайковой перчатке скользнул по стыку металла и ореха. Замер.

Он нащупал.

Генерал соскреб ногтем крошечный кусочек воска. Подцепил ногтем край моей щепки-импланта. Едва заметной, потемневшей от пороховой гари, но существующей.

Его лицо побагровело. Вены на висках вздулись так, что казалось, сейчас лопнут. Он понял. Механическое вмешательство. Корректировка угла. Тонкая, наглая, ювелирная работа прямо у него под носом.

Медленно, очень медленно, словно башня тяжелого орудия, голова генерала начала поворачиваться в мою сторону.

Я стоял у стола, спокойно протирая шомпол тряпкой. Мои движения были размеренными и будничными. Я не прятал взгляд. Я смотрел прямо на него.

Наши взгляды встретились. Это был поединок, почище любого дуэльного выстрела.

В глазах Ламздорфа плескалась чистая, дистиллированная ненависть. Он хотел бы испепелить меня на месте. Растереть. Уничтожить. Он понимал, что это я. Больше некому. Савва туп как пробка, Николай в механике пока еще ученик, а я… Я тот самый «инженер», который вечно лезет куда не просят.

Его рот открылся. Я видел, как на губах вскипают слова обвинения. «Вредительство!», «Порча казенного имущества!», «Кто разрешил⁈». Он хотел заорать, приказать схватить меня, выпороть, сгноить.

Но в моих глазах не было страха. Там было ледяное спокойствие. И еще там было презрение. Тихое, бесконечное презрение человека из будущего к самодуру из прошлого.

Я смотрел на него и как будто говорил: «Ну давай. Скажи это. Обвини меня. Скажи всем этим господам офицерам, что ты, боевой генерал и воспитатель будущего императора, намеренно подсунул мальчику испорченный пистолет, чтобы унизить его. Скажи, что ты нашел восковую заплатку, которая исправляет твой саботаж. Признайся прилюдно в низости».

Ламздорф замер с открытым ртом. Воздух со свистом вырывался из его груди.

Это был пат. Цугцванг.

Любое слово против меня сейчас стало бы приговором ему самому. Обвинить меня в починке — значит признать факт поломки. Признать поломку — значит объяснить, почему он дал сломанное оружие Великому Князю.

Он стоял, сжимая пистолет. Его кадык дергался. Он проглотил свой крик. Проглотил свою ярость вместе с желчью.

— Чистить… — прохрипел он наконец, бросая пистолет на стол прямо передо мной. Оружие звякнуло о металл масленки. — Плохо вычищено. Ствол… ствол грязный.

Это было жалко. Это было отступление, прикрытое фиговым листком придирки.

Я спокойно взял пистолет. Провел тряпкой по еще теплому металлу, стирая свой «патч» вместе с воском. Улика исчезла.

— Виноват, ваше превосходительство, — ответил я ровным, безэмоциональным голосом. — Почистим. Сажа — она такая. Въедливая.

Ламздорф смерил меня взглядом, в котором читалось обещание долгой и мучительной смерти, резко развернулся и, не сказав больше ни слова, зашагал к саням.

Он проиграл этот раунд. И он знал это. А Николай, стоявший чуть поодаль, смотрел на удаляющуюся спину воспитателя, потом на меня, и в его глазах светилось понимание.

Возвращение во флигель после ужина на людской кухне — это всегда лотерея. Либо проскочишь незамеченным, либо нарвешься на пьяного кучера, либо вляпаешься сапогом в крысиную возню. Коридоры служебного крыла в этот час напоминали декорации к бюджетному хоррору: свет масляных ламп здесь экономили с фанатизмом, достойным лучшего применения. Фитили были прикручены до состояния «едва тлеет», отбрасывая на обшарпанные стены длинные, дерганые тени, похожие на пляшущих висельников.

Пахло здесь тоже специфически. Это был не тонкий аромат воска и духов, царивший в парадных залах, а густой, настоявшийся дух сырости, плесени, старой известки и мышиного помета. Запах изнанки Империи.

Я шел, погруженный в свои мысли. Эйфория от победы на полигоне уже схлынула, уступив место привычной настороженности. Мы выиграли битву, да. Но война с Ламздорфом только перешла в новую фазу. И я понимал, что генерал не из тех, кто прощает публичные унижения. Он затаится, как старая щука в корягах, и ударит тогда, когда мы меньше всего будем ждать.

Впрочем, я ошибся. Щука не стала ждать.

Тень в нише у поворота к котельной сгустилась, уплотнилась и шагнула мне наперерез.

— Стой.

Одно слово. Тихое, спокойное, лишенное привычных визгливых обертонов.

Я замер, чувствуя, как внутри всё обрывается. Это был он. Матвей Иванович Ламздорф.

Но это был «неправильный» Ламздорф. Не тот красный, брызжущий слюной самодур, к которому я привык. Тот Ламздорф орал, топал ногами и размахивал кулаками, пытаясь заполнить собой всё пространство. Этот же стоял абсолютно неподвижно, закутанный в темную шинель, сливаясь с мраком коридора.

Он был один. Без свиты. Без адъютантов с папками. Без лакеев.

И это одиночество пугало меня больше, чем если бы передо мной выстроился взвод гренадеров с примкнутыми штыками. При свидетелях генерал вынужден играть роль: воспитателя, дворянина, блюстителя нравов. Наедине, в полутемном коридоре, где даже крысы с уважением обходят его стороной, правила отменяются. Здесь нет этикета. Здесь есть только хищник и жертва.

— Ваше превосходительство… — начал было я, пытаясь нащупать привычную маску вежливого немца-служаки.

— Мы с тобой поговорим, фон Шталь, — перебил он. Голос его был тих, как шепот змеи перед броском. В нем слышался шелест сухой бумаги, песка и… смерти. — Коротко.

Он сделал шаг ко мне. Свет единственной лампы упал на его лицо, выхватив глубокие тени под глазами и плотно сжатый рот. Он смотрел не на меня. Он смотрел куда-то сквозь мое левое плечо, в грязную стену.

Для него я