Режиссер из 45г V - Сим Симович

— Напротив, — Викари усмехнулся. — Это возможность. Нам нужна контрольная группа. Пусть русский строит свои храмы. Пусть снимает свои фильмы. Мы увидим, что победит: сложная эстетика или прямой сигнал в подкорку. Это отличный полигон, сэр.

— Мы не можем позволить ему дискредитировать метод.

— Он не сможет. Кто ему поверит? Он коммунист. Если он начнет кричать про зомбирование, мы объявим это паранойей. Скажем, что русские сами используют психотронное оружие, а на нас клевещут. Зеркальная проекция. Общество поверит нам, потому что мы покажем им это в новостях. С 25-м кадром.

— Хорошо. Продолжайте тесты. Увеличьте экспозицию. Пентагон хочет знать, можно ли заменить команду «Ешь» на команду «Убей».

— Работаем, сэр.

Щелчок. Гудки.

Викари положил трубку.

Он подошел к тахистоскопу.

Маленькая коробочка с линзой. Проектор теней.

Русский назвал это «отмычкой». Глупец. Это не отмычка. Это скальпель.

Мир слишком сложен. Слишком много шума. Слишком много мнений. Демократия стала неуправляемой, рынок — хаотичным.

Люди устали выбирать. Выбор — это стресс. Выбор — это ответственность.

Он, Джеймс Викари, принесет им избавление.

Великую тишину.

Мир, где каждый счастлив, потому что ему приказали быть счастливым. Мир, где никто не бунтует, потому что бунт не прописан в программном коде.

Он снова посмотрел через стекло.

Женщина плакала. Тихо, беззвучно. Слезы текли по щекам, размывая пудру.

Она плакала не от горя. Она плакала от пустоты, которую больше нечем заполнить.

Викари нажал кнопку интеркома.

— Ассистент. Загрузите кассету номер семь.

— Какую, доктор? «Агрессия»?

— Нет. «Умиротворение». И добавьте команду «Покупай стиральный порошок». Надо же как-то окупать электричество.

Проектор застрекотал.

На экране появились цветы.

Замерцал невидимый ритм. Тук. Тук. Тук.

Женщина за стеклом перестала плакать. Ее лицо разгладилось. Рот приоткрылся в бессмысленной, блаженной улыбке.

Она больше не была личностью. Она была приемником, настроенным на нужную волну.

Викари удовлетворенно кивнул.

Пусть Леманский воюет. Пусть снимает свое великое кино.

Война уже выиграна.

Потому что человеку проще быть сытым зомби, чем голодным героем.

Это наука.

Ничего личного.

Глава 12

По лночь на Пятой авеню превратила особняк Вандербильтов в черный бриллиант.

Внутри, за бронированными витринами, не было привычного мягкого света, манящего покупателей. Основное освещение выключено. Горели только дежурные прожекторы, направленные снизу вверх на золотой шар Спутника, парящего под потолком. Длинные, ломаные тени от его антенн ползли по стенам, превращая резных нимф и атлантов в узников решетки.

Торговый зал пуст. Но тишины нет.

Звук шагов. Нервный звон стекла о стекло.

В центре зала, сдвинув два антикварных стола для выкладки товара, сидели люди.

Компания странная. Невозможная для Нью-Йорка 1958 года.

Роберт Стерлинг, бледный, с расстегнутым воротом рубашки, дрожащей рукой наливал виски в граненый стакан.

Напротив, закинув ноги на столешницу из мореного дуба, сидел Кирк Дуглас. На нем был смокинг, галстук-бабочка развязан и висел на шее, как удавка. Актер был зол. Его выдернули с вечеринки у Синатры, не дав объяснений.

В тени, на полу, сидели двое парней в растянутых свитерах и очках в роговой оправе. Битники. Поэты из Гринвич-Виллидж, от которых пахло дешевым табаком и марихуаной. Их пригласил Стерлинг по приказу Леманского. «Нужны мозги, не отравленные деньгами».

Замыкал круг главный инженер КБ, пожилой мужчина с лицом, похожим на чертеж, — Петр Ильич. Он молчал и курил «Беломор», пуская дым в высокий потолок.

Двери, ведущие в кабинет Архитектора, распахнулись.

Владимир Леманский вышел на свет.

На нем не было плаща. Рукава белой рубашки закатаны. Галстук снят. Взгляд — тяжелый, сфокусированный, лишенный той осенней меланхолии, что владела им еще утром.

Это был не уставший торговец. Это был офицер перед атакой.

— Закрыть двери, — голос прозвучал сухо, без приветствий. — Виктор, встать у входа. Никого не впускать. Даже если приедет полиция или сам Господь Бог.

Дуглас убрал ноги со стола.

— Какого черта, Владимир? — прорычал он своим знаменитым баритоном. — Я бросил самых красивых женщин города ради этого собрания заговорщиков? Если это очередная презентация холодильника, я разобью этот чертов Спутник.

— Холодильники кончились, Кирк. — Леманский подошел к столу. Оперся руками, нависая над картой города, разложенной поверх рекламных буклетов. — Вечеринка кончилась. Для всех.

— О чем ты? Бизнес прет. Цифры — космос. — Стерлинг попытался улыбнуться, но губы дрожали. Он все еще помнил лабораторию в Джерси. Глаза той женщины за стеклом.

— Бизнес мертв. — Леманский обвел взглядом присутствующих. — То, что мы строили полгода… Стиль, эстетика, игра в смыслы… Все это с завтрашнего дня не имеет значения.

Он сделал паузу. Битники перестали шептаться. Петр Ильич перестал дымить.

— Американская наука нашла способ обойтись без нас. Без художников. Без актеров. Без поэтов.

Леманский посмотрел прямо в глаза Дугласу.

— Им больше не нужна твоя харизма, Кирк. Им не нужен твой талант, твой подбородок, твой голос. Они научились нажимать кнопку «ХОЧУ» прямо в мозгу зрителя. Минуя сознание.

— Бред, — фыркнул актер. — Гипноз? Это ярмарочные трюки.

— Это технология. — Архитектор бросил на стол папку, украденную Стерлингом (или скопированную по памяти). Схемы. Графики. Тахистоскоп. — Двадцать пятый кадр. Невидимая вставка. Ты смотришь кино, а тебе приказывают: «Ешь». «Спи». «Покупай». «Убивай».

Сегодня они тестируют это на попкорне. Завтра они вставят это в твои фильмы, Кирк. И люди будут плакать на твоих комедиях и смеяться на твоих трагедиях, если оператор в будке нажмет нужный тумблер. Ты станешь просто движущейся картинкой. Оберткой для приказа.

Тишина в зале стала плотной, осязаемой. Слышно было, как гудит трансформатор в недрах Спутника.

— Это конец искусства, — тихо произнес один из битников, парень с всклокоченной бородой. — Это смерть джаза. Если ритм задает машина, импровизация невозможна.

— Именно. — Леманский выпрямился. — Они строят скотобойню для разума. Идеальное общество потребления, где нет выбора, есть только рефлекс. Они хотят превратить нацию в стадо жующих зомби. И самое страшное — у них получится. Потому что быть зомби легко. Не надо думать.

Стерлинг опрокинул стакан залпом. Виски потекло по подбородку.

— Они звали нас в долю, — прошептал он. — «Кока-Кола» уже там. «Дженерал Моторс» там. Пентагон…

— И что мы будем делать? — Дуглас встал. Его лицо потемнело. Он был тщеславен, жаден, но он был Живым. Мысль о том, что его талант заменят электрическим импульсом, оскорбляла его сильнее, чем бедность. — Мы пойдем в газеты? Нас назовут психами.

— Мы