Петля (СИ) - Олег Дмитриев
Мелкие гвозди в глубокой эмалированной миске проржавели в труху вместе с ней. Но в углу был здоровый кусок гудрона, который я сварил, а скорее пожарил, на самодельной «сковородке» из оцинковки, которую выгнул сам найденными клещами с изогнутыми губками. Или носиком — не знаю, как правильно у них называется то, что не ручки. Обмазал уложенные и прибитые жерди, настелил сверху дранки, залил остатками гудрона. Обмазался и сам, конечно. Но вышло вполне по-моему: страшненько, кривенько, косенько, но намертво. Воду не пропустит точно, и снегу выдержит, сколько не намети. Хорошие стропила оказались, не прогнили: когда обухом постукивал, аж звенели. Будто старый дом пел на радостях, приветствуя хозяина. От этого на душе становилось как-то теплее, и отходили мысли обо всех на свете айфонах и запросах всех на свете баб.
До бани добрался только к вечеру, размышляя о том, что в деревне жить очень хорошо. Воздух свежий, тишина, дел по горло всегда — некогда обо всякой ерунде думать. За малым, как водится, дело: обеспечить, как любила говорить Алина, пассивный доход, чтоб перекрывал все потребности. Только она говорила, а обеспечивал я. И никак не мог, потому что пассивный доход не справлялся с её активными потребностями, которые росли как-то уж вовсе непропорционально.
В бане нашлись какие-то давно забытые и истлевшие тряпки, относительно целые куски из которых запасливый я отложил отдельно. Три кадки, которые тоже превратились в несобираемый пазл. И развалившаяся каменка. Повезло, что труба рассыпалась неожиданно удачно, перекрыв кирпичами отверстие в скате крыши, будто старая баня решила, что она — подводная лодка: задраила все люки и ушла в автономку. Или, скорее, залегла на дно. Но в итоге получалось, что к списку необходимого для закупки в посёлке добавлялась шамотная глина, кирпичи, цемент… И, скорее всего, печник. Потому что крышу перекрыть — это одно, а вот дымоход сладить — совершенно другое. И риски несоизмеримые. Провалится или протечёт кровля над курятником — да и пёс бы с ней. А вот угореть в бане не было ни малейшего желания. По-другому мы в юности по баням угорали, не в прямом смысле. Так что тут был тот самый случай, когда не надо было выделываться и экономить. Надо было звать специально обученных людей. А до этого подумать, где и как мыться.
Вечером, доедая предпоследнюю пайку, я делал то, что получалось с детства лучше всего. Два дела одновременно. Ел и думал. Рядом лежал финальный список покупок, где буквально только что стёркой убрал одно число и поменял на другое. Думая о том, что в других краях нашей необъятной Родины точно так же жили точно такие же люди, а вот стёрку называли резинкой или ластиком. Прыжок в воду «рыбкой» назвали «щучкой». Это было менее известно, чем отличия бордюров от поребриков, конечно.
Где-то за этими филологическими упражнениями пряталась картинка того, как после посещения бани первый в жизни раз вышедший из неё грязнее, чем был, когда заходил, я пошёл за калитку. Потому что Кащей Кащеем, конечно, но у соседа были проблемы с ногой. Мало ли, что за столько времени могло случиться? Не дело бросать человека в беде. О том, что в определении этом не было никакой уверенности, думать тоже избегал.
Вчерашний снегопад затянул мои следы почти полностью. Тропку, по какой катились из леса саночки к пятому дому слева, спрятал вовсе. Я отгрёб Бутексами снег от калитки. Удивляясь тому, что он был мягким и пушистым, будто не приминали его вчера ни ноги, ни полозья. И в палисаднике снег лежал ровно, без намёка на тропку к крылечку и мимо него к подворью, слева. Я остановился, не веря глазам. Белый пух лежал вольно, от забора до забора. Хотя заборов как таковых вокруг участка и не было. Слева стояла ёлка. А справа — осина. И оба этих дерева очень неожиданно смотрелись посреди деревни. Зато в контексте намёков Вселенной о конечности бытия — очень гармонично.
Я дошёл до крылечка. Заметённого снегом. До дверной ручки и ушек. В которых висел замок.
Настоящий, амбарный, ржавый, почти с голову размером, старинная вещь. Смотрелся он неожиданно, но тоже как-то очень к месту. До двери на подворье шёл ещё медленнее. Там и снегу с крыши намело больше, и уверенности в том, что я правильно сделал, что сюда сунулся, осталось меньше. Обошёл дом по кругу. Каждая из дверей-влазней была закрыта. Окна забиты досками крест-накрест. Досками, которых точно не было тогда, когда я разгружал тут сани с хворостом, и в которых виднелись шляпки гвоздей. Тоже ржавые. Дверка позади дома была подпёрта странной гнутой палкой, наполовину вмороженной в сползший с края кровли снег. Не тем ли самым батожком, на который опирался сосед, залезая и слезая с саночек? Прислонить его, закрывая дверь изнутри, было невозможно физически, биологически, технически и как угодно ещё. Следов вокруг дома не было, ни человечьих, ни кошачьих, никаких. Окна, где стёкла виднелись из-под перекрестья горбылей, были покрыты льдом и инеем так, будто печь в этом году ещё не топили ни разу. Этот дом не выглядел ни жилым, ни обитаемым. Мёртвым — пожалуйста. Заброшенным — сколько угодно.
На стук и окрики, привычные деревенским, никто не вышел. Изба не издала ни единого звука. Выходя и закрывая за собой калитку, я присмотрелся в вечерних сумерках к трубе. На ней сидел ворон. Судя по прямому клюву, который был различим в косых лучах заходящего Солнца. Но уверенности не было по-прежнему ни в чём. Как и в том, что здоровенная птица не смотрела мне вслед излишне внимательно и осознанно. Ярко-жёлтыми глазами.
Утро третьего дня встретило точно так же, как и предыдущее — заряд юношеской бодрости и готовность к новым свершениям били через край. И это удивляло не меньше прочих неожиданных и слабо объяснимых фактов. Лёгкая зарядочка в виде «принести дров и растопить печь, нагреть воды и умыть Петлю» тонуса только добавила, как и морозец за окном, хороший такой, крепкий. Но на планы он повлиять не мог. Разве только такси в Бежецке обмёрзнут и не поедут «на дальняк». Перед глазами возник образ хрестоматийного советского таксиста: кожанка, форменная фуражка, усы непременно, зуб золотой факультативно. Громогласный, как Папанов, хитроватый, но добрый в принципе мужик. Который, ясное дело, не упустит случая обжулить городского дурачка-потеряшку.
