Петля - Олег Дмитриев
Мыши шуршали под обоями. Иногда пощёлкивали, остывая, колосники. Родители сперва переговаривались в горнице, а потом перестали — уснули. Мишутка всегда слушал перед сном еле слышный шёпот мамы и неразличимый низкий голос отца, пытаясь разобрать хоть слово. Но никогда не получалось, и приходилось додумывать-фантазировать, о чём они могли говорить друг с другом перед сном. Каждый вечер. Находя друг для друга и слова, и время. Не то, что некоторые…
Сон оборвался внезапно.
Только что я бегал с мамой и тётей Таней по тёплому песку вдоль ласкового моря. Нам было лет по восемь, и мне, и им. И нас не заботило то, что мы с тётей ни разу в жизни друг друга не видели, и что моя мама вдруг стала мне ровесницей. Мы бежали, поднимая тучи брызг, хохоча во всё горло от переполнявшего нас счастья, такого одинакового, какое бывает только у детей.
И вдруг — бац! Словно кто-то перелистнул страницу или переключил телеканал. Или стянул резким рывком тёплое одеяло. Или открыл крышку гроба. Хотя, скорее закрыл.
Над головой были тёмные доски потолка. Справа уходила в него печь. И тишина, глухая, давящая на уши, как в скоростных лифтах, которые я так не любил.
Я лежал, покрывшись холодным по́том. Не имея сил ни шевелиться, ни, кажется, даже думать. И смотрел на чуть колыхавшуюся паутину, покрытую пылью, возле печной трубы. Тёплый воздух поднимался к потолку, двигаясь медленными волнами, которые и покачивали еле заметные нити. Паука на них не было. В доме, который сорок лет стоял пустым, вообще никого живого не было. До вчерашнего вечера.
Мысли о физике и движении воздушных масс, привычные, понятные, объяснимые, как-то раскачали сонный разум. И вслед за ними потекли другие. От привычного и понятного далёкие.
Что это было⁈ Я провалился в прошлое? Я видел, слышал и обнимал маму с папой? Я ужинал вчерашними щами и бутербродом с варёной докторской колбасой, которая имела вкус, какого в магазинной разносортице не было последних лет тридцать? Я пил чай из любимой чашки с олимпийским мишкой и спал на своей подушке с зайчиком⁈ Что за бред!
Я хамил Эмме Васильевне, которую боялся, как огня. Ехал на РАФике в кабине. Бил лопатой пацанов. Слушал истории про далёкую родню… Этого определённо не могло быть, потому что в моём прошлом этого не происходило. Или?..
Слез с печки, кряхтя и охая, как самая настоящая Баба Яга, только вместо «фу-фу-фу, русским духом пахнет» вырвалась другая фраза. Когда спросонок повело на сторону и нога с приступка съехала. А сам Миха Петля едва не приложился буйной головушкой да о кирпичики белёные. Давно не белёные, кстати. И головушка была, кажется, значительно буйнее обычного.
Вышел на двор, набрал в чайник снегу, благо — недалеко ходить пришлось. Поставил на стол. И задумался. Топить печку ради чашки чаю казалось совершенно нерациональным. Хвалёные душность и занудность, видимо, привычно начали одерживать верх над растерянностью, граничащей с сумасшествием. Или не граничащей. Но результаты были. Вместо того, чтоб жечь раритетные поленья, я запалил на плите пару таблеток сухого горючего, над ними свернул из очень толстой фольги или очень тонкого железа, так и не понял, подставку, которая нашлась в рационе готового питания. Выкинул её, когда под чайником, который я ставил осторожно и постепенно, она расползлась во все стороны. Нашёл в шкафчике подставку из толстой проволоки, её ставили на стол, когда приносили горячее в кастрюле или утятнице. На ней чайник стоял уверенно, как влитой. И выглядел гордо и весомо, как та самая чугунная утятница, каких я после никогда не встречал ни в одном из магазинов.
Когда вода закипела, залил два корытца быстрой лапши и чай в кружке. В алюминиевой, почти такой же, из каких мы угощались с дядь Колей вчера. Или не вчера? Старая железная раскладушка-Моторола успокоила: вчера. Дата и время на экране, в который я уставился с недоверием и тревогой, подтвердили. И отметили, что завтрак я проспал, так что зловещую азиатскую придумку из не пойми чего и глутамата натрия я решил считать ланчем. Бизнес-ланчем.
Обжигаясь, с шумом втягивая в себя воздух старого дома, где таким никогда и не пахло, я заглотал оба лотка и запил огненно-острым и остро-вредным бульоном. То есть живым почти кипятком, в котором некоторые частицы этой «суповой основы» даже не подумали растворяться и скрипели на зубах. А потом долго и медленно пил чай, непроизвольно делая по паре мелких глоточков. Будто пил не чай. И смотрел внимательно на термос. В котором стоял вчерашний. Пробовать его почему-то пока не хотелось совершенно.
Проснувшийся и окрепший, кажется, в привычной и вполне реальной окружающей действительности мозг, сделал привычные выводы. И получалось у него следующее.
Из стопроцентного: я жив, я здоров, я в доме, где мне не грозит смерть от холода и голода ближайшие пару дней точно.
Из вероятного: деревня, кажется, жилая, до соседней можно добраться по просёлку, туда можно заказать еду и всё необходимое. Или такси до Сукромны, где закупиться и нанять машину.
Из невероятного: я побывал в прошлом и вернулся.
Ну что, расклад приемлемый, как говорил Кирюха, царствие ему небесное. Не так уж много, в сухом остатке, вышло небывальщины. Ну, побывал. Ну, вернулся. Делов-то? В каждой третьей популярной книжке такое.
После чая наступило время для тех самых тактики и стратегии. Тетрадка общая, 96 листов на пружине, в рюкзаке тоже нашлась, как и карандаш. Ножик, проспавший мирно всю ночь на столе, будто сторожа термос, к которому пока оставались определённые вопросики, наточил носик длинно, остро, так, чтобы светлое дерево тянулось снизу, над самым грифелем, сантиметра на два. Папа всегда так затачивал, ну и я тоже научился. Да, это было дольше, чем просто обкорнать карандаш абы как. Но мне почему-то казалось, что наспех заточенным следовало только торопливо записывать поспешные мысли. А я спешку не любил.
Блок-схемы? Графики? Диаграммы Ганта?
