Легализация - Валерий Петрович Большаков
Захватив чистое белье, я нырнул под тяжелый полог и отправился на водные процедуры. Тут-то меня и перехватил дядя Вадим.
– Андрей, погоди… – Оглядевшись, он заговорил негромко, будто таясь: – Есть одна тема… Строго между нами.
– Я весь внимание, – простодушная улыбка далась мне без труда.
– Эта рыжая американка… Ирвин, Мэри Ирвин… – Афанасьев затруднился.
– Завербовать ее? – деловито спросил я.
– Ну, ты как скажешь! – расфыркался завотделом ПиА. Попыхтев, он продолжил: – Просто мне поручили… м-м… Ну, не то, чтобы следить за нею или, там, приглядывать… Понимаешь… Похоже на то, что ЦРУ от Мэри отступилось. Никто ее ни к чему не склонял и в агенты не звал. Мне объяснили, что там всё тоньше… Мисс Ирвин, когда вернется в Штаты, всё сама расскажет, обо всём, что видела, правдиво и чистосердечно! Но кому? А лучшим подругам! А те как раз и связаны с Лэнгли! Понимаешь? Американцы получат достоверную информацию и о ситуации в СССР, и об отношении наших людей к США, и о тебе, между прочим.
– Я-то здесь причем? – мои вытаращенные глаза, полные наива, не слишком убедили Афанасьева.
– А ты в курсе, – усмехнулся он, – что девицы осадили парадное в доме, где ты живешь? Кстати, мама твоя жаловалась – почтальонша приволокла ей целый мешок писем от барышень со всей страны!
– Вот только этого мне еще и не хватало, – забурчал я беспокойно.
– Ты не рад девичьему вниманию? – дядя Вадим изобразил удивление.
– Ну, не в таком же масштабе!
– А что ж ты хотел? – усмехнулся мой визави. – Коль уж поднялся над собой и стал всем известен, терпи! Такова оборотная сторона медали у всех, кто становится популярен – у артистов, у спортсменов, у космонавтов, у политиков…
– Ладно, – буркнул я. – Переживу как-нибудь. Так что же мне с Мэри делать?
– А ничего, Андрей! – встрепенулся Афанасьев и щедро улыбнулся, как будто радуясь, что хоть одной заботой он даже не делится со мной, а целиком перекладывает на мои плечи. – Просто будь рядом с Ирвин, объясняй про советскую действительность, наводи на позитивные мысли! Правда ведь разная бывает, всё зависит от того, как на нее посмотришь, как оценишь, с чем сравнишь… Понял? Пусть она там, у себя дома, расскажет о Советском Союзе! Ну, если и не с восторгом и завистью, то хоть с пониманием и уважением. Дошло?
– Дошло, Вадим Антонович! – отрапортовал я, как юный пионер.
– Вот и ладно, вот и хорошо… – зажурчал дядя Вадим. – Ну, беги, беги, а то там всю воду расплескают, хе-хе…
Я резво дошагал до душевых, и замер, оглядываясь на молчаливую стену ельника, черневшего, как угроза.
Сегодня мы успели многое, а ведь еще целая неделя впереди! Скольких павших успеем отобрать у леса… И как же просветлеют его дебри! И вечерние тени утратят зловещий смысл, морок рассеется, а нынешнее кладбищенское беззвучие обернется благостной тишью…
– Эй! Где мое полотенце?! – донесся вопль из душевой, перебиваемый гоготом и мокрыми шлепками.
Я кротко усмехнулся. Юность – самый мощный антидот против могильных печалей. Когда приходит пора любить, хочется жить и жить, а думы о кончине отступают на край вечности…
– Девчонки! – заорал Резник, срываясь в тонкий подголосок. – Одолжите Витале полотенце!
– Обойдется! – ясно и задорно донеслось из-за тонкой перегородки. Слышимость в биеньи падающих струй была хорошей.
– Свое надо иметь! – выкрикнула Марина.
– А он потерял!
– Не, у него стащили!
Живо раздевшись, я прошлепал к свободной кабинке. Было, мягко говоря, не жарко, и не парило, как в бане. Голый Брюквин растерянно вертелся в проходе, переступая по мокрым решетчатым мосткам, и я вздохнул.
– Виталь, – сказал с оттенком нетерпения, – а то, что валяется у тебя под ногами, как называется?
– Ой, полотенце! – радостно воскликнул Брюквин. – Нашлось!
Хохот рикошетировал от перегородки с обеих сторон, мешаясь и путаясь под шиферной кровлей.
Пуская воду, я поджался, но нет, тёпленькая пошла!
Ополоснувшись, намылился, сдирая мочалкой и реальную грязь, и надуманную. Моя любимая ворсистая махра быстро уняла холод, впитав капли с тела, а гадское воображение снова собрало из яви и сна волнующую сценку, которую я не мог помнить – как Кузя, приняв ванну, вытирается досуха – неторопливо, немного томно, и гладкая кожа скрипит под полотенцем…
«Спокойствие, только спокойствие!» – напомнил я себе, досадуя, и быстренько оделся в чистое. Фланель и ситец приятно окутали меня, согревая. И носки стиранные высохли… Хорошо!
Не баня, конечно, но Панин обещал дровяной котел соорудить – и пустить в душевые горячую воду. Заодно и потеплеет в кабинках…
Прикрыв за собою дверь душевой, я окунулся не в тишину вечера, а в волны гомона, разноголосого и развеселого, да еще и транзисторная «Спидола», подвешенная на гвоздь, извергала музыку.
Потемки вокруг пугали сыростью и холодом, но огромный костер, с треском и гулом пожиравший «нестандартные» поленья и сучья, отгонял подкравшуюся ночь, а уж под навесом и вовсе было светло. И шумно. И празднично.
Смеялись и болтали все вперемежку – парни вертелись, девушки постреливали глазками, но больше всего мне понравилось, что звенья уже не сидели наособицу, а начинали тасоваться. Марина, не чинясь, пристроилась к тихо млевшему Сёме, а Гоша что-то оживленно рассказывал Ясе, вертя в руке карманные шахматы.
«Пошла диффузия!» – довольно ухмыльнулся я.
– Дюх! – заорал Паштет, подскакивая. – Иди к нам!
– А чего это к вам? – неожиданно воспротивилась Кузя, и сладко улыбнулась. – Дюш, садись с нами!
Двое подружек, сидевших рядом с нею – Тома и незнакомая девушка, варившая давеча компот – быстро подвинулись, оглядываясь на меня, блестя зубками, глазками, излучая юную радость предвкушения жизни.
– Знакомься – это Наташа Ростова! – представила Кузя повариху. – Правда, правда! Девятый класс, но…
– Дюш! – хихикнула Тома. – Ты между двух Наташ, загадывай желание!
– Загадал!
Посмеиваясь, Наташи щедро навалили мне полную тарелку горячего, парящего пюре и плюхнули сверху пару котлет.
– Кушай, кушай… – ворковали обе, и возмущаться, что не съем столько, я не стал. Съем!
– Как же тут здорово… – вздохнула Ростова, уминая яство. – М-м… Я представляла себе всё иначе, боялась даже ехать, а тут…Терпеть не могу фальши, но у вас всё так… Так по-настоящему!
– У нас! – поправил я соседку, принимаясь за котлету нумер два. – Страшно было?
– Конечно! Когда в первый раз скелет увидела, аж взвизгнула! А он лежит… такой… и длиннущую винтовку со штыком… ржавый остов «мосинки»… обнимает как будто. И до того жалко стало! Да-а… – вздохнула Наташа. – И наревелась, и напугалась… Но тут… – она глянула
