Петля - Олег Дмитриев
Я прошёл в комнату, глянул, но жены не увидел. Заглянул в другую, там тоже было пусто. Проходя мимо одной из ванных комнат, заметил, что дверь приоткрыта, словно кто-то только что вышел и не закрыл до конца. И пар внутри. Я бросил взгляд внутрь, и тот застыл вдруг, будто на гвоздь напоролся…
В голове мелькнуло: отец всегда говорил, что я слишком дотошный, слишком внимательный к деталям. «Штопаный рукав, — смеялся он, — вот глаз-алмаз у тебя, Мишка! Чего нету — и то видишь ». Он был технологом в колхозе «Красный льновод» в Сукромнах, а потом его перевели в Бежецк, на льнокомбинат. «Штопаный рукав» была его любимая присказка. Вот только в собственном доме я не хотел ничего разглядывать. Не хотел знать.
Видеть то, чего нету, придумывать, я любил с детства. Об этом мне регулярно напоминала мама, с улыбкой рассказывавшая о том, как я в тихий час увёл целую группу детского сада в лесок за хилым штакетником в поисках Лешего. Ну, того здоровенного пня из мультика, который ещё с бабой Ягой ссорился и глуховат был. Про нахального домовёнка тогда раза три, кажется, за лето, показывали по телевизору, вот я и решил посмотреть на лесного хозяина вблизи. Уж больно места похожими показались. С годами способности к выдумке или, как теперь говорили, креативу стали только лучше. Но вот замечать вещи очевидные, оказывается, не помогали. Или я сам мешал им сильнее.
Алина стояла на кухне у раковины в домашнем халате.
— Ты чего дома? — спросила она, не оборачиваясь. — Ужинать будешь?
На второй фразе привычный суховато-усталый тон ей удался вполне. Но мой мозг будто бы продолжал на повторе прогонять первую. В которой ему что-то не нравилось. Вернее, он-то наверняка точно знал, что именно. И сильнее всего его раздражало то, что весь остальной Михаил Петрович Петелин опять «пошёл в отказ», отрицая очевидное и очеслышное.
Я потряс головой, будто надеясь унять его. И сел за стол. На котором была одна чашка с кофе. А напротив неё — кружок от второй. В чашке был чёрный. Алина никогда не пила без сливок. Память, тряси, не тряси, продолжала работать чётко, как в юности. Выдавая одну картинку за другой, заботливо подсвечивая даты. Много дат и много картинок. А под конец удивила, показав старый фильм с Брюсом Уиллисом. Один из моих самых любимых. Очень неожиданно.
— Миш, ты чего опять озяб? Я говорю, кушать будешь? — Алина повернулась от раковины ко мне. К лесу, так сказать, передом. «К лесу» потому, что в голове шумел именно он, тёмный ночной еловый лес. Предгрозовой.
«Миш». Не «ты», не «супруг», даже не «Петелин», ишь ты. Первый раз за год по имени назвала, как раньше. И «кушать», а не «есть» или «хавать», как обычно говорила в последнее время.
— Ну чего ты молчишь, а?..
И голос дрожит. Не притворно и не наигранно, по-настоящему. Давно, очень давно такого не было. Почему же именно сейчас и вот так? «Именно мне и вот так больно?», как говорил один конферансье. Ну почему же такой фарс, такой Голливуд? Ведь один в один же как в кино, а я так не люблю всех этих кинематографических сцен. Видимо, профессионально деформировался за время организации «междусобойчиков» с регулярным риском для жизни и здоровья.
— Он в шкафу или на террасе? — не своим голосом спросил я. Точнее, своим, конечно же, но к ситуации не подходившим ничуть. Тут бы руки заламывать, стенать и голосить, наверное. Не знаю, вот уж где не ожидал водевиля, так это дома. Не был готов, надо же. Пожалуй, первый раз со мной такое.
— Кто⁈ — почти убедительно воскликнула Алина.
— Не знаю. Тот, кто пил чёрный кофе, кто мылся в душе, — продолжил я говорить мёртвым голосом.
— Ты со своими квестами вовсе спятил, Петелин⁈ — она сложила руки под грудью.
Раньше мне очень нравилось, как она сердится. Пока она этого не поняла и не начала сердиться слишком часто. И это перестало мне нравиться. Потом стало раздражать. И недавно даже раздражать уже перестало, вроде бы, но, кажется, опять начало́ только что.
— Ты совсем больной со своими маниями⁈ Какой душ, какое кофе⁈ — то, что лучшая защита — нападение, она знала, наверное, с самого детства. Как и я, хотя родились и выросли мы в разных местах. Правда, одной и той же области. А в ней везде, в каждом районе было принято нападать первым.
— «Какой». Кофе мужского рода, — привычно вырвалось у меня. В миллионный раз. Но она постоянно забывала, а я каждый раз напоминал. Раньше мы над этим вместе смеялись. Потом она начала обижаться, а после — злиться. Как и сейчас.
— Да мне плевать, мужского оно рода или ещё какого! Ты чего тут начинаешь, Петелин⁈ Ты меня хочешь в чём-то обвинить?
Она выставила ногу и вскинула голову. Красивая, конечно. Но красота в жизни не главное. А я слишком поздно это понял.
— Тебя — нет. Я вообще никого не хочу обвинять. Я хочу увидеть того, кто пил чёрный кофе и мылся в ду́ше, — привычным уже безжизненным голосом ответил я.
— Ты параноик! Я пила чёрное кофе, я! Давление у меня упало, понимаешь? Решила, что без сливок быстрее поможет. И мылась в ду́ше тоже я! — закричала она, ткнув маникюром в полотенце на голове.
Но я слишком долго её знал. И ещё дольше учился примечать зачем-то всякие мелкие детали. Именно поэтому меня с удовольствием брали в команды «Что? Где? Когда?» и «Брейн-ринг» в школе и универе, и поэтому на ставших модными не так давно квестах те, кто были со мной, побеждали
