Петля - Олег Дмитриев
Над моей кроватью ковёр был с оленями в лесу. И я, оказывается, помнил «в лицо» каждого. И по именам. В детстве мне казалось, что они — мои друзья, а у друзей должны быть имена. И олень Павлик сейчас будто бы подмигнул мне, чуть качнув рогами. Будто говоря: «Печку! Печку топи, болван! И это я ещё олень…». От этого я вздрогнул и словно проснулся.
Про то, как правильно топить печь, я помнил. Отец всегда говорил, что умение добыть огонь и тепло для себя и семьи — важное качество настоящего мужчины. Я не спорил, я запоминал. Если не он настоящий мужчина, то кто тогда? Мы с ним обсуждали устройство каждой увиденной мной печи: каменки в бане, буржуйки на подворье, которую топили в самые лютые морозы, кривых самоделок в охотничьих избушках, куда он стал брать меня гораздо позже. Принцип я понял быстро. Воздух должен заходить снизу и уходить наверх, в идеале нигде не застревая и не путаясь. Поэтому с любым очагом быстро находил общий язык. А терпение и наследственная дотошность научили и растопку складывать так, чтобы любой костёр разгорался с одной спички. В этом, как папа говорил, тоже был какой-то свой шик, охотников, рыбаков, туристов. Мужчин.
Заслонка, конечно, прикипела. Но я был настойчив. Годы не те и компания не подходящая как-то для того, чтобы на дворе в сене ночевать. Чтобы добраться до которого надо было ещё откопать снегу пару кубометров. А для этого сперва найти снеговую лопату, которая пёс его знает где скрывалась под тем же самым снегом. И не факт, что всё сено не спрело в труху и пыль, которую давно развеял ветер. Сорок лет, Господи…
Убедившись, что лопатка заслонки ходит свободно, осмотрел топку изнутри. Там было… темно и пустынно, как и везде. Извозившись в старой саже, вылез из хайла русской печи. Подумав о том, как сказочно прозвучала-продумалась эта мысленная фраза. И как не хватало в ней хрестоматийного «добрый молодец». Ну уж чем богаты. Не особо молодец уже, и насчёт доброго точно были определённые вопросики.
Когда во вьюшку вылетел объятый пламенем листок старой «Правды», датированной 1986 годом, я понял, что тяга за сорок лет никуда не делась, как ни странно. По крайней мере, у печки.
Когда за заслонкой загудело такое забытое, но такое родное и привычное пламя, стало как-то значительно спокойнее. Да, русская печь — не буржуйка, за полчаса не нагреется и дом не нагреет. Но то, что дым не валил внутрь, а обнаруженные в подпечке поленья сорокалетней выдержки прихватились огнём мгновенно, воодушевляло и настраивало на какой-то лихой лад.
Подумалось, например, о том, что можно было бы и загнать эти полешки по цене нескольких кубов за штуку. Ну, если подать грамотно: легенда, дизайн, упаковка. А если собрать целый сет или пакет, то вообще отлично можно было бы заработать. А что? Коньяк, какой-нибудь «Хайн Антик» или «Триумф», или портвешок вроде «Мэйнард-40» для тех, кто уверен, что коньяк клопами пахнет. Газетка вот, кстати, актуальная, хоть и желтоватая. Журнальчик, «Знамя» там или «Новый мир» — и раритетное полено. Чем не набор для того, у кого всё есть, жизнь удалась и не жалко отгрузить каких-то смешных пару сотен тысяч за уникальный подарок и воспоминания, тоже уникальные, свои для каждого? А если всё это ещё и в портфель потёртый упаковать? Да веничек банный сверху? Нет, с веником, пожалуй, перебор. Проклятая профессиональная деформация. Но идея, как Стас говорит, вполне жизнеспособная. Можно будет потом додумать. Если будет кому и когда.
Да, вот тебе и свойства психики. Чуть только снялись первые вопросы с «выжить», как сразу вслед за ними отъехали на задний план и те, что загнали меня сюда. В далёкое, безвозвратно оставленное, но так радушно встретившее прошлое. Пустые светлые прямоугольники обоев смотрели на меня безучастно. На них теперь не было лиц тех, кто мог бы спросить: «Что ж так долго не приезжал-то Мишутка?». Мама так звала, когда маленький был. Или, например: «Поутру на пруд пойдём, карасиков ловить! Долго не играй, с Солнышком спать ложись, Михась!». Так дедушка Стёпа говорил…
Я прислонился спиной к белённому извёсткой боку печи. Который становился теплее с каждой минутой. Словно оживал. Как и я. И думал о том, что почти полвека одиночества и безмолвия ничего не значат. Да, прошлое изменить нельзя. Да, живём мы по-прежнему здесь и сейчас, чего бы там не плели фантасты, экспериментальные физики с математиками и прочие тренера́ про пространства вариантов. Но то, что один-единственный человек одним-единственным шагом может изменить будущее — бесспорно. Пусть в отдельно взятом заброшенном доме на краю непролазного глухого ельника, куда местные и ходить-то опасались, предпочитая ему редкий березнячок или сосняк, хоть они и были подальше. А будущее — оно пока не настало. Но придёт непременно. Ну, если камень в трубе не выпадет ночью и дымоход не перекроет намертво. Вот, опять это слово, тьфу ты, чёрт!
Так, ладно. Если камень упадёт — мне будет уже всё равно. Петьке пропа́сть не даст Стас, он за свои слова отвечает. Потому и говорит вслух ещё меньше, чем я. Значит, как говорили в старом кино, будем жить. И начнём с того, что выспимся на печи, а утром найдём монтировку и сорвём с живых глаз живого теперь до́ма эти проклятые нашлёпки крест-накрест, будто пятаки на покойнике! А потом посмотрим. Резервный телефон, простой и безотказный смартфон, я взял. Там и навигация, и такси вызвать, и пиццу заказать. Сюда, конечно, вряд ли возят, но в Макариху могут, до неё километра два всего. Или в Юркино, дотуда семь, что ли. В Сукромны-то точно должны возить — село большое… было, по крайней мере.
Ладно, это мы всё выясним. Начнём, как обычно, с нуля или небольшого минуса. Хотя, пожалуй, даже большого. Но вот на печке, например, уже вполне себе плюс! Горячее большое сердце старого дома вновь горит. И любит. Да, Лермонтов тоже был прав. Но это всё завтра. И про стройматериалы узнать, и про технику бытовую. До колодца по воду сходить
