Ревизор: возвращение в СССР 50 - Серж Винтеркей
— Я бы все же предпочел без ресторана завтра. Тяжелый день, хотелось бы пораньше все дела закончить, — пояснил я.
Тут уже и Румянцев сообразил, что я что‑то принципиальное против ресторанов имею. Может, и догадался сразу, в чём причина моего нежелания сидеть там. Вряд ли он подумал, конечно, что причина возражений в том, что я на приёме как следует наемся и в принципе ресторан мне уже с девяти до одиннадцати нужен чисто для визуального ознакомления с меню.
— Ну, давай тогда так уже, Паша. Встретимся у тебя во дворе в девять. А дальше, может, что‑то ещё и другое надумаем, — покладисто предложил он.
Эх, длинный завтра день у меня будет, — подумал я, закончив с ним разговор и положив трубку.
Надеялся, конечно, что этого звонка от КГБ подольше не будет, но получается, что нет, не повезло. Правда, странен именно этот формат каких‑то длинных разговоров — два часа в ресторане… Это о чём же Румянцев со мной хочет поговорить?
Раньше же как в основном было? Встречаемся, он мне темы докладов даёт. Минут пять — десять максимум поговорим — и всё на этом. С чего вдруг ему два часа понадобилось? Что‑то по моим кубинским приключениям спросить? Ещё что‑то неясно им там? Надеюсь, что нет. А то, если и дальше эти расспросы про Кубу продолжатся, я уже вздрагивать могу начать…
* * *
Святославль, дом Николаевых
Иван, вернувшись из Москвы, дождался вечера, чтобы с женой, пришедшей с работы, переговорить.
Сам он, едва Пашка озвучил ему условия для новой работы, сразу же загорелся воспользоваться этим предложением. И даже не совсем потому, что денег ему не хватало. Нет, он тогда такую приличную сумму взял с найденного общака Вагановича, что вот как раз сейчас впервые в жизни у него с деньгами проблем никаких и не было.
Тем более он никак и не спешил такую огромную сумму тратить. Во‑первых, это будет выглядеть очень подозрительно, учитывая небольшие размеры зарплаты его и его жены. Кто‑нибудь да стуканёт обязательно.
А во‑вторых, мысль о том, что у него больше десяти тысяч рублей в запасе лежит, очень сильно грела душу. Так себя совершенно иначе чувствуешь, чем если каждую копейку пересчитываешь, потому что в магазин идти не с чем, а до зарплаты ещё неделя. Нет, это ощущение очень ему нравилось.
Хотя Вероника, конечно, никак не могла понять, с чего он вдруг стал гораздо спокойнее. Даже подначивать его начала. Спрашивала иногда ехидно, мол, неужто ты смирился с тем, что капитаном ещё совсем не скоро станешь? И как вообще так выходит, что ты с Шанцевым на «ты», а карьера твоя никуда не двигается?
Естественно, что он отмалчивался в ответ на эти подначки. Не станешь же говорить жене, что у него такая сумма в тайнике лежит.
Тайник он, кстати, уже поменял. Прежний что‑то ему не понравился. Проходя как‑то около пятиэтажек местных в центре, увидел там на мусорке, что кто‑то выбросил старую скрипку. Та лежала в раскрытом футляре в совершенно ужасном состоянии. Струны всего две, дека надломлена.
Мысль ему тут же в голову пришла дельная, и он ею воспользовался. Подобрал, короче, эту скрипочку, а потом выходные творчески над ней поработал. Сделал её ещё ужаснее на вид: снял последние две струны, молотком пару раз врезал по ней так, чтобы трещины по корпусу пошли.
В общем, теперь она в таком состоянии даже самого последнего алкаша не заинтересует. Видно будет, что красть ее бессмысленно, продать никому не удастся.
Над футляром он тоже надругался. Ножом его резал, клочья ткани с обшивки футляра отодрал. Чтобы этот футляр выглядел так, чтобы его и открывать никому не захотелось…
Потом, найдя бумагу по цвету, похожую на саму скрипку, завернул в неё свои деньги и засунул поглубже внутрь. Взял затем деревянную дощечку, тоже её в цвет скрипки покрасил и всобачил вовнутрь молотком, закрывая ею деньги, чтобы, если кто скрипку потрясёт, они оттуда не выпали. Потом отнёс на свой чердак и заложил этот футляр со скрипкой всяким другим старьём.
Вот теперь он считал, что это надёжный тайник. Если бы Ваганович так свои деньги спрятал, он, скорее всего, не нашёл бы их. Взял бы эту старую скрипку, если бы разобрал всё старьё у него на чердаке, повертел бы её недоумённо в руках, потряс бы, да и положил обратно на место вместе с деньгами. Ничего про тайник бы не понял, потому что в скрипках он совсем не разбирается.
Как будет разговаривать с женой, он уже хорошо продумал, пока в поезде ехал. Вероника у него всё же не самый простой человек. Стоит только вспомнить, какая она милая и душевная была, когда он за ней ухаживал, и какая сейчас — как будто две разные женщины. Уж чтобы она тогда позволила себе ворчать на него так же, как сейчас позволяет! И ведь отчётливо угадывается её собственная мать — она даже и фразы за ней некоторые один в один повторяет, словно это какая‑то глупая детская игра, в которую его вовлекают без всякого его согласия.
Вероника вернулась домой, забрав из яслей ребёнка. Выждав минут двадцать, когда она ребёнка накормила и занялась приготовлением ужина, Иван начал разговор:
— Никуша, мне тут предложение одно сделали. Как ты смотришь на то, чтобы нам под Москву с тобой переехать? Не в саму Москву и не в Подмосковье, а километров сто пятьдесят оттуда.
— Ой, Иван, какая тогда разница? Шестьсот километров или сто пятьдесят? — всплеснула руками Вероника. — Зачем менять шило на мыло?
— Ну не шило на мыло, — не согласился с ней Иван. — Во‑первых, мне там сразу предлагают капитана дать. Оценили наконец люди, на что я способен в уголовном розыске.
О, как! Он сразу увидел, что прежнее неприятие его идеи у Вероники моментально исчезло! Она даже присела к нему за стол, вытирая запачканные в муке руки о полотенце.
— А кто же это так за тебя похлопотал‑то?
Не верит она, что меня из‑за моих знаний и умений на повышение приметили, — с огорчением подумал Иван. Не став делать тайну, сказал:
— Павел Ивлев. Я же его спас тогда, из ледяной воды вытащил, а он, помнишь, теперь большой человек в
