Личное дело - Андрей Никонов
Первая бутылка водки душу не успокоила, соваться в китайский квартал за курительной смесью он не решился, раскупорил вторую под вопли детей, катающих по двору обруч, и почти задремал, но портовые рабочие из дома на Семёновской устроили вечер песен и плясок под балалайку, гитару и трубу, который продолжился до одиннадцати. Этим составом они исполняли и народные песни, и фокстроты Александра Цфасмана, и джазовые мелодии Североамериканских Штатов. Ляпис несколько раз ложился, утыкался носом в одну подушку и накрывал голову второй, крепко сжимал глаза, но лишь часам к двум ночи забылся тяжёлым липким сном, из которого его вырвал металлический стук. Переводчик посмотрел на часы, которые показывали без пяти минут семь, потом в окно — через щель в занавеске виднелся огромный детина в поношенной военной куртке английского образца и дворницком фартуке, колотящий чугунной урной о бак. Урна весила пуда полтора, не меньше, незнакомец держал её легко, словно пёрышко. Вывалив содержимое, он поставил урну на место возле скамьи, взялся за метлу и начал вычищать дорожку, неподалёку стояла тележка, гружёная щебнем, по двору носился пинчер, точь-в-точь такой же, как вчерашний, встреченный возле почтамта, но может быть и другой, таких собак во Владивостоке хватало. В других условиях Ляпис вышел бы наружу, наорал на нарушителя спокойствия, пригрозил милицией, а то и револьвер достал, но сейчас он предпочитал сидеть тише воды и ниже травы. Однако голова болела отчаянно, сперва каждый удар чугуна о металл бил по вискам, словно молоточком по наковальне, вызывая тошноту и желание упасть в обморок, а теперь скрежет метлы выдирал нервы один за другим. Видимо, не у него одного, в жилом доме по Пекинской распахнулось окно, и визгливый мужской голос потребовал немедленно прекратить безобразие.
— Чего орёшь, лишенец? — дворник сделал несколько шагов в сторону открытого окна, подбрасывая метлу в руке, словно намереваясь запульнуть её, словно копьё, — не видишь, работаю. Не мешай трудящимся.
Окно захлопнулось, из-за стекла жилец грозил кулаком. Ляпис наконец решился, приоткрыл створку буквально на ладонь.
— Товарищ, — сказал он, — нельзя ли потише? Люди спят, понимаете-ли.
Незнакомый дворник обернулся, сделал несколько шагов теперь уже в сторону Ляписа.
— Конечно, — громко сказал он, — время, гражданин, раннее, только день рабочий уже начался, скоро бюрократы пойдут, что же им, по грязным дорожкам социализм строить? Но если вот отправлюсь позавтракать на часок, то да, сделаю перерыв. Только талонов у меня нет, не отпускает коммунхоз подёнщикам. А завтрак два пятиалтынных стоит, между прочим, и это без чая с сахаром, который я, товарищ, очень уважаю.
— Хорошо, — страдальчески сказал Ляпис, — я заплачу.
Он порылся в кармане, но мелких денег не нашёл, достал два бумажных рубля.
— Ты, браток, мне возьми две бутылки баварского бархатного.
Браток наклонился, аккуратно взял деньги, помахал.
— А закусить?
Ляпис почувствовал, как к горлу подступает неприятный комок, и отчаянно замотал головой. Стало совсем плохо.
— Только уж поскорее, — прохрипел он, — сил нет.
— Сей момент, — деньги вместе со здоровяком исчезли.
В поисках пива Травин дошёл до дома 51 на Ленинской улице, здесь с семи утра работал дежурный магазин Центрального рабочего кооператива, однако заходить сразу в него не стал, обошёл дом со двора. Бежевый Шевроле серии Ф с чёрной кожаной крышей всё так же стоял возле штаб-квартиры опергруппы, рядом с ним орудовал метлой азиат в холщовых штанах и таком же фартуке, как у Сергея. Работал он быстро и ловко, разбрасывая мусор в разные стороны.
— Слышь, — Травин встал перед азиатом, привлекая его внимание, — пива где можно купить?
Тот не знал. Он вообще плохо понимал и ещё хуже говорил по-русски, жестами показал, что Сергею нужно уйти и не мешать ему работать. Молодой человек так и сделал, пройдя мимо двери и окон конторы «Совкино». Плотные шторы не давали рассмотреть, что происходит внутри, но форточка была распахнута, Травин остановился возле неё, раскуривая папиросу и прислушиваясь. Внутри кто-то ходил.
Ляпис уж было перестал надеяться, и даже чуть задремал, когда по стеклу постучали. За окном маячил новый дворник с пивом в руках, на мизинце у него висела связка солёных крендельков. Переводчик почувствовал нечто вроде благодарности, распахнул створку, протянул руки, но здоровяк, словно их не видя, шагнул через подоконник и поставил бутылки на стол.
— Пожалте, — сказал он, — с утренней наценкой взял, двадцать пять копеек за каждую сверху, и ещё, черти такие, уверяли, что это, мол, дёшево, скоро пиво будет по карточкам, как в Москве.
— Спасибо, товарищ, — переводчик, видя, что дворник уходить не собирается, подошёл к двери и взялся за ручку, — у вас, наверное, дела.
Травин тем временем свистнул, в комнату запрыгнул пёс, подошёл к Ляпису и сел рядом, глядя недобро. Переводчик потянулся к карману брюк, где должен был лежать пистолет, потом вспомнил, что колол им вчера орехи и бросил на тумбочке спальни.
— Конечно, дела, Павел Эмильевич, — сказал дворник, запирая окно, — вы от двери отойдите, и сядьте. Руки на колени, ноги расставить нешироко, и движений лишних не делайте, а то Султан вам что-нибудь отгрызёт. Или я оторву.
— Позвольте, — Ляпис попытался запротестовать, пёс глухо зарычал и прихватил его за ногу, несильно прикусил.
Переводчику
