На заставе "Рубиновая" - Артём Март

— Дурак… — прошептала она. — Сам, на своей войне, по краю ходит, а все равно…

Ирина всхлипнула. А потом закончила:

— Дурак…

Она прижала письмо к груди, и слёзы полились снова, но уже другие. Не от отчаяния. От той дикой, щемящей нежности, которая остаётся, когда знаешь, что ты не одна на свете.

Через полчаса мы вышли. Ирина проводила нас до двери. Она была всё ещё бледной, с заплаканным лицом, но в её позе появилась какая-то новая, хрупкая твердь.

— Спасибо, — сказала она мне, глядя прямо в глаза. — Не за… это. Не за Гену… За то, что пришли. За то, что Боря вспомнил. Скажите ему… скажите, что у нас всё хорошо. Что Дима растёт. Что я… справляюсь.

Я кивнул.

— Если что — пишите по адресу погранвойск. Боря найдёт, — сказал я.

Мы спустились вниз. Во дворе было темно, пусто и так же холодно. «Четвёрка» Лиды стояла там же, где мы её и оставили, покрытая инеем. Мы сели. Она завела мотор, дала ему прогреться. Долго молча смотрела на тёмные окна подъезда.

— Счастливая, блин, — пробормотала она себе под нос, и в её голосе не было ни зависти, ни презрения. Была какая-то странная, горькая усталость.

Потом выжала сцепление, включила передачу, и мы поехали. К училищу, к казарме, к игре, которая была в тысячу раз сложнее и грязнее сегодняшней драки в этой обычной хрущевке.

Дорога заняла минут двадцать. Мы не разговаривали. Лида сосредоточенно вела машину, я смотрел в окно на проплывающие огни. Она подъехала не к главным воротам училища, а к глухому участку забора, в полукилометре от КПП, где тень от гаражей поглощала свет фонарей.

Заглушила двигатель. Тишина снова навалилась, но теперь она была другой — напряжённой, неудобной, полной невысказанных слов.

Я взялся за ручку двери.

— Саша, — вдруг сказала она, не глядя на меня.

Я остановился.

— Можно тебя кое о чём спросить?

Я обернулся. Она сидела, уперевшись взглядом в руль. Профиль её в тусклом свете, падающем извне, казался острым, почти хрупким.

— Спрашивай.

— То, что я сегодня сделала… — она начала медленно, подбирая слова. — Я нарушила прямые указания. Я тебя прикрыла. По всем бумагам ты сейчас был бы в изоляторе, а я — в опале. Орлов об этом не узнает, если…

Она сделала паузу, наконец повернув голову ко мне. В её глазах не было ни просьбы, ни угрозы. Был холодный, прагматичный расчёт.

— Если информация будет взаимной.

Я смотрел на неё, на эту девчонку-лейтенанта, которая оказалась умнее и опаснее, чем можно было предположить. Она не просила дружбы. Она предлагала сделку. Чистую, без сантиментов.

— Что тебе нужно? — спросил я.

— Что на самом деле тебе нужно от Орлова? — её голос стал тише, но твёрже. — И почему он так одержим тобой и этим американцем? Что за операция «Пересмешник»?

Я улыбнулся. Беззлобно, почти тепло. Она ловила рыбу в мутной воде, но ещё не знала, что там, на глубине, плавают не караси.

— Спроси у него, — сказал я тихо, открывая дверь. Холодный воздух ворвался в салон. — Спроси у капитана Орлова, что такое операция «Зеркало». Хотя такой вопрос будет рискованным. И ответа ты вряд ли получишь.

— Но я…

— Прощай, Лида. Приятно было познакомиться, — сказал я, а потом вышел, хлопнув дверцей.

Глава 5

Кабинет начальника курсов прапорщиков, майора Хмельного, встретил меня глухой тишиной. Глухой и плотной, как вата. Лишь поднявшийся к вечеру ветер шумел за окнами. Этот ветер был иной, не такой, к какому я привык в афганских горах. Не злой, сильный, дикий ветер Афганистана. Этот казался лёгким, слабым, будто бы усмирённым городом, в котором ветру «разрешалось» дуть.

Свет от настольной лампы, тяжёлой, зелёной, резал темноту, упираясь мне прямо в грудь. Я встал в этот тревожный луч, почувствовав, как из шинели ещё тянет ночным холодом, а на лице, под швом, оставленным мне Лидой, пульсирует тупая, напоминающая о произошедшем накануне боль.

Хмельной сидел по ту сторону стола, в тени. Его лицо скрывала тень. Свет выхватывал лишь его крупные, сжатые на столешнице кулаки. Костяшки — белые, как мел. Пальцы — напряжённые, словно их суставы вот-вот щёлкнут.

Хмельной молчал. Смотрел. В тени его глаза казались двумя светлыми, размытыми пятнышками. В них стояло холодное профессиональное отвращение командира, которому принесли проблему, весьма неприятную проблему, вместо хорошей новости.

— Старший сержант Селихов, — голос Хмельного прозвучал негромко, а как-то сухо, словно скрип несмазанной двери. — Вы должны были явиться к двадцати трём ноль-ноль. Сейчас же…

Я заметил, как взгляд Хмельного перескочил с меня на круглые, непримечательные часы, висевшие на стене.

— Сейчас час тридцать, — продолжил он. — Ну так объясните мне, Селихов, где вы пропадали эти два с половиной часа?

Он не пошевелился, лишь взгляд его, бесстрастный и строгий, упёрся в меня так, будто майор стремился прожечь в моём лице дыру.

— А самое главное, — снова заговорил майор после недолгой паузы, — что у вас с лицом, товарищ старший сержант.

Я выдержал взгляд майора. Делать было нечего. Когда я решил идти к сестре старлея Мухи — знал, что могу опоздать. Знал, к каким это приведёт последствиям. Оправдываться, лгать и тем более прятаться у меня не было никакого желания. Зато было достаточно времени, чтобы продумать и этот момент.

Наказание от начальника курсов, тем более серьёзное, — это прекрасный рычаг, которым Орлов мог бы давить на меня. А это значило — наказания нужно было избежать. Ну или как минимум свести к самому незначительному варианту. И как это сделать, у меня уже была идея. И такую возможность, возможность выйти максимально сухим из сложившейся заварушки, мне подкинул сам Орлов. Подкинул, когда решился на все эти дурацкие игры прямо тут, в училище.

— Товарищ майор, — спокойно и даже серьёзно начал я, — разрешите доложить обстоятельства, связанные с тем, что я задержался в городе и не явился ко времени.

— Докладывайте, — отрезал он, и в его тоне я услышал очень знакомые мне нотки. Нотки, которые звучат лишь тогда, когда опытный командир, привыкший слышать разную брехню от своих подчинённых, готовится услышать её и в этот раз.

«Ну что ж, майор Хмельной, — подумал я, — в этот раз вы просчитались. Не получится у вас поймать меня на вранье».

— В восемнадцать тридцать на остановке общественного транспорта, — начал я бесстрастно, словно докладывал о результатах исполнения боевой задачи, — я стал свидетелем нападения трёх гражданских лиц на