Систола - Рейн Карвик
– Камера у подъезда есть? – спросила Ксения, уже открывая приложение управляющей компании.
– Есть, – ответила Вера. – Но доступ… через консьержа.
– Пойдём, – сказала Ксения.
Вера хотела сказать, что ей плохо, что после приступа и терапии силы на исходе, но в этот момент ей было важнее не выглядеть слабой. Не перед Ксенией – перед собой. Она надела пальто и вышла, стараясь идти ровно. В лифте свет был слишком яркий, и Вера почувствовала, как глаза снова пытаются убежать от реальности. Она смотрела на цифры этажей, как на точку фиксации. Цифры были понятными. Цифры не исчезают по краям.
Внизу они нашли консьержа, получили возможность посмотреть запись. На экране маленький мужчина в куртке действительно подходил к подъезду, и всё выглядело «обычно». Именно это и было мерзко: обычность как маска. Лицо курьера было чуть размыто, но видно, что он не нервничает. Он не оглядывается. Он не торопится. Он знает, что в этом городе такие доставки – часть фона.
– Никаких номеров на пакете, – сказала Ксения, смотря на экран и делая снимок. – Они хотят, чтобы мы знали, что они могут. И хотят, чтобы мы доказать ничего не смогли.
Вера почувствовала, как внутри поднимается желание сорваться на ярость. Она могла бы сейчас начать кричать, ломать, бросать. Но ярость быстро превращается в усталость, а усталость в её состоянии была опаснее всего. Она сжала пальцы, ощущая ногтями кожу, и позволила себе только короткий выдох.
– Они играют в тень, – сказала Вера. – А я всю жизнь работаю со светом. Как смешно.
Ксения посмотрела на неё быстро, внимательно.
– Не смешно, – сказала она. – Но да. Светом ты можешь их разоружить. Только не сейчас. Сейчас – ты должна выжить.
Это слово «выжить» прозвучало в Вере странно. Оно как будто переносило её из мира искусства и отношений в мир биологии. Выжить – это когда не выбираешь красивые решения. Это когда выбираешь работающие.
Они вернулись в квартиру. Ксения закрыла дверь на все замки, поставила цепочку. Вера смотрела на эти замки и чувствовала, как внутри становится тесно. Замки создавали иллюзию безопасности, но они же делали дом похожим на камеру, где ты запираешься не от мира, а от собственного страха.
– Ты будешь ночевать здесь, – сказала Ксения, как факт, не спрашивая.
– Я не ребёнок, – сказала Вера слишком резко, и тут же пожалела о тоне. Ксения не заслужила этого.
Ксения не обиделась. Она только чуть подняла бровь.
– Ты не ребёнок, – согласилась она. – Но ты после терапии и после приступа. И тебя маркировали. Это не про твою самостоятельность, это про их расчёт. Я не дам им удобную картинку «она одна».
Вера опустила взгляд. Ей хотелось спорить, но она знала: Ксения права. Одна она сейчас была слишком удобной мишенью. И самое противное: признать это означало признать свою уязвимость.
Ксения сделала чай, заставила Веру съесть несколько ложек супа из доставки, хотя Веру тошнило. Она говорила мало, но всё время была рядом, и в этом «рядом» не было жалости. Это было партнёрство. Вера держалась за него, потому что партнёрство – единственное, что сохраняет достоинство в момент, когда тело начинает сдавать.
Вечером, когда на улице стало темнее, Вера почувствовала первые признаки нового ухудшения. Это было не резкое проваливание, как днём. Это было тонкое изменение, как если бы кто-то незаметно уменьшил контрастность. Она смотрела на Ксению, и половина её лица начинала сливаться с тенью от лампы. Вера моргнула, попробовала перевести взгляд – не помогло. Тень внутри неё разрасталась, тихо, без предупреждения. И в этот момент она поняла: страх снова приходит не как паника. Он приходит как быт. Как ежедневное «я приспособлюсь». И именно это было опасно. Потому что быт делает утрату нормой.
– Опять? – спросила Ксения, увидев, как Вера напряглась.
Вера не хотела отвечать, но молчание было бы очередной формой «не мешать».
– Чуть-чуть, – сказала она.
Ксения подошла ближе, взяла её за локоть.
– Ляжешь? – спросила она.
Вера кивнула. Она не хотела ложиться, потому что в положении лежа мир становится ещё менее управляемым. Но силы действительно уходили. Она легла на диван, прикрыла глаза. С закрытыми глазами было легче, потому что не нужно было фиксировать исчезновение. Но с закрытыми глазами становилось больше мыслей. Мысли – это тоже тьма, если они бесконтрольны.
Вера услышала, как Ксения ходит по квартире, проверяет окна, снова смотрит на замки. Вера чувствовала себя одновременно защищённой и пойманной. Защита и клетка всегда рядом, если ты боишься.
Телефон лежал на столе. Вера не хотела его брать, но хотела знать, что Артём отвечает. Она боялась увидеть в его сообщении то, что уже предчувствовала: «Я прекращу. Я остановлюсь. Я не выйду». Она не могла этого допустить. Не из гордости. Из понимания: если он сейчас остановится, они проиграют оба. Они проиграют системе, которая купит их любовь страхом. И проиграют самим себе.
Она взяла телефон и увидела от Артёма одно короткое сообщение: «Я услышал тебя. Я не буду торговать собой. Но я не оставлю тебя». В этих словах было сразу два удара. Первый – облегчение: он не сдаётся. Второй – тревога: «не оставлю» может означать в его языке «возьму под контроль». Вера почувствовала, как внутри снова поднимается тошнота, и не поняла, от терапии это или от страха.
Она начала писать ответ, но пальцы дрожали, и буквы на экране прыгали. Правая часть клавиатуры то исчезала, то возвращалась. Вера наклоняла телефон, чтобы видеть, и это стало последней каплей. Она почувствовала, как внутри ломается что-то тихое, как ломается ветка под снегом: без треска, но необратимо. Вера положила телефон и закрыла глаза.
В темноте под веками вспыхивали остаточные пятна света, как после яркой лампы. Эти пятна были не красотой, а остаточными явлениями, и всё равно они были знакомыми. Вера вдруг поняла, что её искусство всегда было борьбой с остаточными явлениями – с тем, что уходит,
