Разгром турецкого флота в Эгейском море. Архипелагская экспедиция адмирала Д.Н. Сенявина. 1807 г. - Дмитрий Михайлович Володихин
Один из защитников Тенедосской крепости впоследствии вспоминал: «Положение крепости, стоящей на самом невыгодном месте между трех близких гор, ее окружающих, коим она вся открыта, и притом не имеющей ни казематов, ни погребов и никакого удобного места для защиты людей; словом, все пространство ее представляло как бы западню, где ядра, картечи и пули выбирали любую жертву. Бруствер был так низок, что не закрывал людей и в половину; но когда стали бросать девятипудовые бомбы, разрушившие все остальное строение, то уже не было никакого места, где бы можно было укрыться от огня. К тому же турки с первого дня отрезали воду, и чрезвычайный в оной недостаток, при палящем зное, делая нужду в оной тем чувствительнее, что вопль женщин и детей и беспрестанное служение священников напоминали опасность, и положение наше делал отчаянным; но все сие не могло поколебать твердости солдат, сказавших себя истинными героями; албанцы и жители тенедосские им соревновали; видя растерзанные члены детей и жен своих, видя домы свои, объятые пламенем, они обрекли себя на смерть, с редким мужеством искали ее на валах и не хотели слышать о сдаче, которую турки два раза предлагали... Старые солдаты признавались, что во всю их службу, даже под начальством Суворова, который любил опасности, не случалось им быть в столь бедственном состоянии. Если бы флот не скоро возвратился, то комендант, по общему желанию офицеров, солдат и жителей, предположил выйти с легкою артиллериею из крепости и искать смерти в поле; ибо и турки, особенно стрелки их, засевшие в домах предместия, которое обратилось в кучу развалин, имели весьма значительную потерю и притом терпели крайний недостаток в съестных припасах и, осаждая нас, сами находились в осаде. Между тем как продолжали сражаться с крайним ожесточением, участь тех и других зависела от того, чем кончится морское сражение; и когда бедствие наше дошло до последней степени, 26 июня, к неизъяснимой радости гарнизона, показался корабль, Скорый", а за ним и весь флот наш»[240].
С возвращением Сенявина положение резко переменилось. «Турецкие войска в вечеру того дня, в который мы пришли… открыли с шанцев такой ужасный огонь, продолжавшийся около получаса, что он представлял огненную полудугу; стрельба не заглушала их крик, Алла!". Мы воображали, что настал час приступа, и с каким-то ожиданием смотрели на эту огненную полосу, когда она двинется и чем она кончится, но она кончилась одним ужасным криком и стрельбою, не произведшей особенного вреда гарнизону...»[241] Турецкий десант оказался меж двух огней: с одной стороны крепость, занятая русским гарнизоном, с другой — эскадра, обложившая остров со всех сторон.
26 июня турецкая эскадра при свежем северном ветре вошла в Дарданеллы. Вражеский десант более не мог рассчитывать на поддержку извне.
Сенявин предложил начальнику брошенного десанта сдаться на весьма щадящих условиях: туркам оставляли оружие и отправляли их на анатолийский берег. Тот попросил разрешения связаться с командованием на материке, но получил от Дмитрия Николаевича отказ.
Сенявин вовсе не желал кровопролитной схватки с целой дивизией турецкой пехоты: у него отчаянно не хватало людей, которыми он мог бы оперировать на суше. Но вице-адмирал имел полное превосходство в артиллерии, к тому же блокировал противника от любой поддержки снаружи. В подобных обстоятельствах Дмитрий Николаевич должен был соединить милосердие относительно жизни и достоинства неприятеля с неуклонной строгостью по поводу любых попыток промедления или сопротивления.
27 июня турки согласились на предложенные им условия, а 28-го весь их оставшийся десант, 4600 человек, перевезли на азиатский берег.
При обороне Тенедоса сенявинцы потеряли 3 офицеров и 32 нижних чина убитыми. Судя по найденным телам убитых турок, неприятель потерял гораздо больше, до 800 человек[242].
Позднее современники и историки по-разному оценивали тот факт, что Д.Н. Сенявин направил эскадру спасать осажденный гарнизон Тенедоса, а не навалился всеми силами на разгромленную турецкую эскадру, дабы уничтожить ее до конца.
Н.В. Скрицкий высказался без затей: «Сенявин не мог оставить без помощи сражавшихся несколько дней защитников Тенедоса»[243]. Иными словами, он придал решению адмирала оттенок общности всего русского морского братства, добавил краску благородства в картину действии императорского флотоводца.
О. Щербачев увидел в решении Сенявина больше практицизма. По его словам, «повреждения русских кораблей были исправлены лишь временно и долго держаться в море, особенно если бы засвежело, они не могли. Главное же Сенявина беспокоила судьба Тенедосской крепости, осажденной в шесть раз более сильным противником»[244].
Первое из этих двух соображений Щербачева, думается, безосновательно. В русских источниках, как нарративных, так и документальных, четко говорится: у русских кораблей были повреждены мачты, реи, паруса, а эти повреждения можно починить в море. О сколько-нибудь опасном уроне, нанесенном корпусам боевых единиц, ничего не говорится: в донесениях командиров кораблей, конечно, упоминаются пробоины в бортах, в том числе ниже ватерлинии, но лишь в незначительном количестве.
Сама тактика концентрации огня на парусном вооружении осмысленна и эффективна: сначала лишить противника хода и маневренности, а затем выбирать оптимальный образ действий для «эндшпиля» (уходить, добивать, отрезать слабейшие единицы и т. п. на выбор). Именно она принесла султанским морякам две удачи в баталии: тяжелые повреждения «Рафаила» и вывод из боевого построения «Ярославля». Однако она, во-первых, менее смертоносна в отношении личного состава и, во-вторых, требует большого мастерства от канониров, чем султанский флот не мог похвастаться.
Рапорты командиров сенявинских кораблей позволяют уяснить и характер повреждений, полученных в баталии 19 июня, и общее состояние боевых единиц. Все командиры как один докладывают Сенявину: продырявлены паруса, сильный урон нанесен рангоуту, такелажу, гребным судам. А вот относительно более серьезного ущерба стоит внести некоторые уточнения: во-первых, говоря «пробоина», но не уточняя «сквозная», командиры кораблей сообщают о том, что дыры в корпусе корабля или в надстройке противнику проделать не удалось; очень часто ядра обнаруживают застрявшими в дереве[245]; кроме того, многочисленность пробоин компенсируется тем, что подавляющее большинство из них — результат попадания картечиной, а не ядром, и потому они имеют относительно скромный размер; наконец, замечание в рапорте о пробоине «по вадарлинии» (как сказано, например, в докладе командира «Твердого» — 6 пробоин подобного рода и 4 в баргоут[246]) свидетельствует о поражении противником надводной, а не подводной части корабля (или, во всяком случае, пограничной зоны). Если отбросить все эти незначительные повреждения, останется следующее: у «Рафаила» и «Ретвизана» — по одной подводной сквозной пробоине, у «Скорого» — 2
