Старость - Симона де Бовуар
Среди крестьян и ремесленников сохранялась система семейного содержания. Церковь приходила на помощь нуждающимся. Но ее поддержка была крайне недостаточной, учитывая суровые условия жизни: голод, беспощадная эксплуатация крестьян со стороны сеньоров, а рабочих — со стороны крупных хозяев.
Положение детей, как и участь стариков, было крайне тяжелым. Возрождение интересовалось ими; их старались уберечь от развращающего влияния взрослого мира. Но сама жизнь была слишком тяжкой, чтобы дети могли рассчитывать на сколь-нибудь бережное к себе отношение. В XVII веке их отстраняли от общества и воспитывали в строгости. До 20 лет — вне зависимости от происхождения — били пажей, школьников, всех без различия сословий; ребенок в целом приравнивался к низшим слоям населения. Литература игнорировала детство. Лафонтен с горечью замечает: «Возраст этот не знает жалости». Лабрюйер изображает детей как маленьких чудовищ и заключает: «Они не хотят терпеть зло — и любят его причинять». Боссюэ идет еще дальше: «Детство — это жизнь зверя». Прочие авторы о детстве вообще не упоминают. Взрослея, дети по-прежнему находятся во власти отцов; в Средние века отцовская власть ослабевала уже к четырнадцатилетию ребенка, но в XVI и XVII веках совершеннолетие наступало лишь в 21 год. С 1557 года сын не мог жениться без согласия отца, тогда как прежде он принимал это решение самостоятельно. В XVII веке отец получал право лишить его наследства в пользу постороннего лица, что прежде было невозможно.
В начале XVII века старух осыпают проклятиями, которые подпитывает мизогинная традиция. Особенно ожесточенно они звучат у испанского поэта и романиста Кеведо. Аристократ и католик[98], в своих сатирах он изображает человечество в гротескных образах: все его персонажи — ожившие куклы, чаще чудовищные из-за своей безобразной внешности, реже — из-за нечеловеческой красоты. С особым наслаждением он смакует телесный упадок, низводящий человека ниже уровня животного. Его отвращение направлено, среди прочего, на женщину. Будучи молодой, она для него — «соблазнительный демон»; он безжалостен, даже если она прекрасна: сама по себе женственность для него уже отталкивающа. Уродливых людей он сравнивает с кончиной. В особенности он помешан на старухах. Он наваливает на них годы: «На 6000 лет она старше лампад; чтобы пересчитать ее возраст от начала до конца, понадобятся числа, начинающиеся с тысяч». Она безобразна, морщиниста, жалка: у нее «выбитая» челюсть, дыры вместо коренных зубов, нос сросся с подбородком; дыхание зловонно, тело — мешок костей; она — сама смерть. Морщины на лбу — «колеи, проложенные бегом времени, следы его шагов». И тем не менее, — Кеведо еще не раз возвратится к этой теме, — старуха упорно отказывается признать очевидное и продолжает настаивать, будто всё еще молода. «Ты щебечешь беззубыми челюстями прабабки, а твои юбки — пеленки». Особенно ядовиты у него выпады против ведьм, нянек и прежде всего дуэний — старости во плоти. «Нос беседует с подбородком и настолько близко к нему склоняется, что вместе они образуют клешни». Женщины эти, призванные охранять девиц, на деле их развращают. Мотив дуэньи-сводницы будет долго сохраняться в испанской литературе — еще два столетия после Кеведо.
Во Франции, на периферии классицизма, в начале века формируется литературное течение, продвигавшее гротеск, бурлеск и увлеченное изображением безобразия. Особенно явно выражено это у Сент-Амана, для которого старая женщина — «живое воплощение смерти». Он с усмешкой навешивает на нее груз веков: «В свое время вы укачивали деда Мелюзины»[99]. Он описывает старую проститутку:
Перретта, белолицая, как мел,
чей рот смердит сильней,
чем древний, выдохшийся пластырь.
Матюрен Ренье в одной из своих «Сатир», имевших большой успех, изображает старую сводню Масетту, ставшую набожной ханжой. В других текстах он создает три портрета старух — ужасающе иссохших, скелетообразных. У Теофиля де Вио старуха, напротив, оказывается грузной и коренастой, но от того она не менее омерзительна:
Подбородок, свисающий под другим,
опускается прямо на грудь;
грудь ниспадает на живот,
а живот ложится на колени.
На смену риторике петраркизма пришла риторика противоположная, столь же условная, но к середине века она уже выдыхается. Единственным поэтом, вставшим на защиту женской старости, был Франсуа Мейнар. Он тоже, правда, вскользь упоминает беззубую старуху, изо рта которой «несет так, что чихают даже кошки»[100]. Тем не менее именно его перу принадлежит «Ода прекрасной старой даме», в которой он воспевает прелести старости. Он уверяет свою возлюбленную, что с сединой она ему дорога не менее, чем с золотыми локонами:
Красота, что с тобою была рождена,
Не покинет тебя и на склоне твоих дней.
В литературе это поистине новая нота, хотя она и не вызвала почти никакого отзвука.
Мужскую старость высмеивали реже. Впрочем, Жан Ротру в «Сестре» не слишком щадит пятидесятилетнего мужчину:
В нем всякий увидит древность —
либо век Сатурна, либо дни Потопа.
Три ноги несут его:
две — в подагре,
и на каждом шагу они клонятся к паденью,
их все надо поддерживать, снова подымать.
Так или иначе, литераторы этого столетия наделяют стариков большим достоинством, нежели в прежние времена. Образ величественных стариков был увековечен Пьером Корнелем в персонажах дона Дьега и Горация.
Корнель вновь обратился к сюжету, который после «Романсеро о Сиде» использовал Гильен де Кастро. Государственный строй всё еще не был окончательно сформирован. Всё так же преобладала индивидуалистическая и феодальная этика. Вассальные отношения оставались прочными: знатные дома по-прежнему располагали обширными клиентелами; целые семьи служили им, и долг перед своим сеньором перевешивал послушание, которого требовал король. Корнель стремился уравновесить монархию и аристократию; он хотел примирить уважение к закону, воплощенному в монархе, с древними ценностями щедрости и «подвигов». У него, как в «Романсеро» и у Гильена де Кастро, в центре драмы — конфликт поколений, и здесь он имеет двойственное выражение. Граф, человек в полном расцвете сил, противопоставляет свою действенную мощь погребенным в прошлом заслугам дона Дьега: «Если вы и были доблестны, то я
