Старость - Симона де Бовуар
Живописцы пишут на тему «безобразной старухи». В прекрасном этюде Джорджоне под названием «Со временем» («Col tempo») изображена женщина, которую не пощадило время. Уродство нередко доведено до гротеска: Бальдунг пишет ведьм — иссохших, морщинистых, ужасных, как будто сошедших со страниц поэм Сигонье или Маро. Квентин Метсис, друг Эразма, как отмечает один из его современников, «написал несколько старческих рож — и мужских, и женских, — уродливых до чудовищности». Самая известная из них — безобразная герцогиня: ее лицо звероподобно, а наряд — нелепо пышный, с отвратительно открытым декольте. Венцель Холлар изображает ту же самую фигуру на картине «Король и королева Туниса»; мужчина, пусть и некрасив, не привлекает внимания, а вот женщина — двойник безобразной герцогини.
Великие художники не отражают, а скорее направляют свою эпоху. На великолепных полотнах, написанных Франсом Хальсом уже в глубокой старости — «Регенты» и особенно «Регентши», — мы видим, что он, добравшийся до вершины мастерства, не впадает ни в одну из шаблонных интонаций: он и не прославляет, и не осуждает старость, а стремится уловить правду лиц, которые пишет. То же можно сказать о работах Леонардо да Винчи и Рембрандта, в чьем творчестве старикам отведено значимое место. Да Винчи изучал черты старости до самой грани карикатуры, так же, как и черты всех других возрастов. Но среди изображенных им стариков есть и лица поразительной красоты. Рембрандт писал стариков уже с 30 лет. Одна из его последних работ — изумительный «Слепой Гомер». Он вовсе не стремится соответствовать духу времени, но выражает собственное видение.
По мере того как иконография отдаляется от народных представлений и превращается в совокупность индивидуальных творений, она утрачивает значительную часть своей ценности как свидетельства; с этой точки зрения она теряет в весе — в той же мере, в какой возрастает значимость литературы. Поэтому в дальнейшем я буду реже обращаться к живописи.
Почти всегда — от Древнего Египта до эпохи Возрождения — тема старости была пропитана стереотипами; в ходу были одни и те же сравнения, одни и те же прилагательные. Старость — зима жизни. Седые волосы и борода напоминают нам о снеге, о льде: белый цвет холоден, ему противопоставляют красный — пламенный, жаркий — и зеленый, весенний, цвет растений и юности. Отчасти эти клише укоренились потому, что сама по себе старость подчинена биологической необратимости судьбы человека. Но еще и потому, что старик — не деятель истории; он скучен, в его подлинность не вглядываются. И более того, в обществе есть одно негласное правило: старость принято замалчивать. Литература может как восхвалять, так и уничижать стариков, но в обоих случаях она видит в них набор штампов. За этими шаблонами она не открывает пожилых людей, но прячет их. По отношению к молодости и зрелому возрасту старик выступает как репуссуар, контраст, призванный лишь оттенять нечто значимое; он уже и не человек, а только предел человека, его периферия; вот-вот он и вовсе окажется вне всякого человеческого измерения; его не признают — мы не признаем в нем самих себя[92].
В самом начале XVII века возникает одно яркое исключение: в «Короле Лире» Шекспир решает воплотить в образе старика и самого человека, и его судьбу. Почему так? И как он это делает?
В «Сонетах» Шекспир с отчаянной страстью обличает разрушительную силу времени. Он уподобляет бытие человека смене времен года или суток; а иногда и тому и другому разом: старость — это печальный упадок.
То время года видишь ты во мне,
Когда один-другой багряный лист
От холода трепещет в вышине —
На хорах, где умолк веселый свист.
Во мне ты видишь тот вечерний час,
Когда поблек на западе закат
И купол неба, отнятый у нас,
Подобьем смерти — сумраком объят.
Часов и дней безудержный поток
Уводит лето в сумрак зимних дней,
Где нет листвы, застыл в деревьях сок,
Земля мертва и белый плащ на ней.
Смотри же, чтобы жесткая рука
Седой зимы в саду не побывала…
Чем согрешил я в свой счастливый час,
Когда в блаженстве я достиг зенита?
Какой недуг всего меня потряс
Так, что глаза покинули орбиты?
…Всё лучшее, что дышит на земле,
Ложится под разящую косу.
Но время не сметет моей строки,
Где ты пребудешь смерти вопреки!
…Бремя
Часов, что нам отсчитывают время. <…>
Мы видели, как времени рука
Срывает всё, во что рядится время,
Как сносят башню гордую века
И рушит медь тысячелетий бремя…{45}
Несмотря на искреннюю горечь, эти строки всё-таки накладывают на старость прежние избитые формулы: она зима, закат, во мраке которого исчезают все сокровища юности; единственный способ противостоять ей — завоевать бессмертие силой гения.
Шекспир смотрит на стариков без малейшей снисходительности: «Но старичье всё строит мертвеца: / Ленивы, тяжелы, бледней свинца», — пишет он в «Ромео и Джульетте»[93]. А в «Как вам это понравится» он рисует их с особенной жестокостью:
Штаны его, что юношей еще
Себе он сшил, отлично сохранились,
Но широки безмерно для его
Иссохших ног; а мужественный голос,
Сменившийся ребяческим дискантом,
Свист издает пронзительно-фальшивый.
Последний акт, кончающий собой
Столь полную и сложную исторью,
Есть новое младенчество — пора
Беззубая, безглазая, без вкуса,
Без памяти малейшей, без всего[94].
В некоторых трагедиях Шекспир рисует благородные портреты стариков: это, например, Джон Гонт в «Ричарде II» или удивительная королева Маргарита в «Ричарде III». И всё-таки они лишь второстепенные фигуры, которые воплощают в себе уходящее поколение на фоне героя в расцвете сил.
«Король Лир» — единственное из крупных произведений, не считая «Эдипа в Колоне», где главный герой — старик; здесь старость — не рубеж человеческой судьбы, но ее суть: если мы хотим понять человека и его земной путь, необходимо начинать как раз со старости[95].
Легенда, имеющая весьма древнее происхождение, принадлежит
