Старость - Симона де Бовуар

состоит в отсутствии несчастья; и, поскольку здоровье ему не изменяло, он наслаждался этой невозмутимостью и довольствовался ею. Как бы то ни было, он признавал, что с годами приходят и печали. В письме к Нинон де Ланкло, с которой он вел долгую дружескую переписку, он признавался, что утратил почти что всякую надежду на то, чтобы вновь встретиться с ней, и горюет об этом: «Наибольшее из всех несчастий моих лет — потеря надежды, этой самой сладостной из всех страстей, той, которая более всего помогает жить легко». Он всегда высоко ценил дружбу, стирая почти все границы между ней и любовью: любовь, по его убеждению, должна быть разумной — основанной на уважении, а не на страсти; в этом случае она не унижает и не причиняет боли. Это чувство, которым можно гордиться даже в старости. Он утверждает, что старик имеет право любить при условии, что он, подобно Марциану, не будет требовать взаимности. В 80 лет он нежно любил герцогиню де Мазарини, которая была для него прежде всего прекрасной подругой. После ее смерти он с такой же сдержанной нежностью влюбился в маркизу де Ла Перин. «Вы напрасно дивитесь тому, — писал он, — что старики еще в силах любить; нелепо не то, что их трогают чувства, но допущение, будто бы они еще могут понравиться другим… Для стариков самым большим из удовольствий становится сама жизнь; и ничто не наполняет их жизнью так, как на то способна любовь… Я люблю, а значит — живу: таков живительный вывод, благодаря которому старики возвращаются к мечтам юности, иногда воображая даже, что они снова молоды». В своем трактате о дружбе он одобрял поздние браки мсье де Сеннетера и маршала д’Эстре. По его словам, примером им был сам Соломон. Он полагал даже, что в преклонном возрасте человек более склонен к любви, чем в юности. В 1663 году он написал[103]: «Едва мы начинаем стареть, как в нас незаметно рождается отвращение к самим себе. Тогда душа, свободная от самодовольства, легко наполняется любовью к другим». Он предположил, таким образом, что со старостью в человеке ослабевает его нарциссизм — новая, интересная идея — и уязвленный старик оказывается беззащитным перед чарами привлекательного существа[104].

Можно заметить, что образ старика обретает глубину большую, чем когда-либо прежде. Старик становится человеком в мире всех людских переживаний, ни одно из которых для него более не запретно. Корнель и Сент-Эвремон говорят о платонической любви: в этой форме она была допустима в рамках того кодекса, который более или менее явно складывался в будуарах и салонах, чтобы отделить аристократию от буржуазии. Если такая любовь трогала принцессу Клевскую, замужнюю женщину, связанную узами супружеской верности, то почему она должна была вызывать осуждение, когда речь шла о человеке преклонных лет? Век относился к этому всё более снисходительно, тем более что, если одни осуждали восьмидесятилетних, решившихся на брак, другие, напротив, их с этим поздравляли.

У Мольера мы вновь сталкиваемся с условностью: старость для него — это тема, которую он разрабатывает безо всякой оригинальности, следуя за античными и итальянскими авторами. Он заимствует у них образ старика — подозрительного, но глупого; скупого, но доверчивого; ворчливого, но малодушного. Объект насмешек, старик, сам того не подозревая, неумеренно претенциозен. Мольер относится к старости со строгостью куда большей, чем то было у Теренция — и даже у Плавта. В его произведениях встречается только один действительно приятный старик. В пьесе «Школа мужей», вдохновленной «Братьями» Теренция, Сганарель — человек, вероятно, лет 40 с лишним — изображен как ревнивый и деспотичный старик; но его брат Арист, старше его на 20 лет, предстает великодушным, благоразумным, аккуратным и ухоженным, без излишней жеманности. Он завоевывает сердце женщины, на которой надеется жениться, тогда как Сганареля обводит вокруг пальца его же избранница. Здесь мне бы хотелось указать на одно распространенное заблуждение, согласно которому все старики Мольера — сорокалетние мужчины. И правда, Арнольфу 43 года. Но в «Браке поневоле» Сганарелю, наказанному за нелепую попытку влюбить в себя молодую девушку, 53. Жеронт из комедии «Проделки Скапена» — престарелый человек. Гарпагону уже за 60. И если герой «Клада» у Плавта просто чрезвычайно жаден, то Гарпагон у Мольера — еще и жестокий, деспотичный отец, а также нелепый старик-любовник. Отражал ли перенесенный Мольером на сцену конфликт отцов и сыновей действительность? Поскольку в его пьесах преобладает подражание, а не подлинное изобретение, они едва ли могут служить надежным свидетельством нравов его собственного времени.

* * *

Пытаясь справиться с ужасающей нищетой, разорявшей Англию, Елизавета в конце своего правления, в 1601 году, издала «закон о бедных»: отныне забота о нищих возлагалась на правительство через посредство приходов. С населения собирали специальные налоги для создания соответствующих фондов. Тех, кто считался способным к труду, отправляли на работу в work-houses[105], рабочие дома, а детей — в услужение крестьянам или ремесленникам; калек и стариков размещали в приютах. Труд в work-houses был крайне тяжел. Приходы помогали только тем беднякам, кто официально принадлежал к их общине; новоприбывших, а тем более бродяг, число которых было тогда чрезвычайно велико, они в расчет не брали.

В первые 40 лет XVII века различные благотворительные учреждения пытались смягчить эту жестокость: основывались приюты, больницы. Религия тогда еще проповедовала уважение к бедности и обязывала богатых подавать милостыню. Но приход к власти пуритан вызвал на этом поле настоящую идеологическую революцию. Пуритане были мелкими землевладельцами, ремесленниками, но прежде всего — торговцами. Именно они боролись против монополий, предоставляемых короной, которые душили их, и требовали свободы торговли, полагая, что только республика сможет ее утвердить. Тогда как Франция, благодаря эффективной бюрократии, сумела вовлечь буржуазию в управление без угрозы для самой монархии, в Англии — где административный аппарат был слаб — вспыхнул конфликт между угнетаемой буржуазией и королевской властью, и последняя потерпела поражение. Средние классы взялись за восстановление экономики: в этом отношении Англия значительно отставала от Голландии. Пуританизм пытался приспособить христианство к требованиям индустриального и торгового общества, где царил дух конкуренции. Он особенно настаивал на заповеди «Кто не работает, тот не ест». Все проповедники подчеркивали необходимость труда, ибо, с точки зрения буржуазии, ничто так не тормозило прогресс, как лень и пьянство. «Нет состояния хуже, чем леность, — заявила в 1632 году Элизабет Джоселин. — Бог считает лентяя бесполезной трутневой особью, неспособной послужить Ему, а крайняя бедность делает его презренным в глазах мира». Наивысшей религиозной и моральной добродетелью была способность заключать хорошие сделки. Лучшей формой молитвы признавался труд: работа воспринималась как своего рода таинство, а прибыль — как знак