Что такое русский характер. Психология великоросса - Николай Александрович Бердяев
Что же такое это «серебряное блюдечко», которому позавидовали сестры и в котором царь увидал всю красоту мира? Это ведь только серебряное зеркало, в котором отражается весь мир. Но «зеркало вселенной» (miroir de 1'univers) есть душа, так определил ее Лейбниц. И в этой душе отражались не предметы жалких забот, а красота Космоса, вращение светил и хороводы звезд… Эта душа, умевшая видеть красоту, была единственным сокровищем девушки, которому позавидовали ее сестры. Она же не могла ни гневаться, ни мстить, ибо та душа, которая поднялась к созерцанию мировой гармонии, которая вбирает в себя весь мир и любит весь мир, может только прощать.
И она предлагает царю свое единственное сокровище, свою душу, прямо по слову Христа: «Больше сия любви никто же имать, аще кто душу свою положит за други своя».
Вот русская Психея, вот Сандрильона, которая может быть достойной невестой принца, невестой Ивана Царевича. В такую Психею были влюблены наши лучшие писатели: и Пушкин, и Достоевский, и даже Толстой. Таковы ли мы сами? Конечно, нет. Но такими мы хотели бы быть. К этому пределу устремлена наша религия и наша философия. Это то, что хотел показать Достоевский в образе своего Зосимы и князя Мышкина, это то, что Соловьев назвал «положительным всеединством». И это совершенно национально, ибо об этом говорит простая мужицкая народная сказка.
В ней виден весь русский Эрос, на всех его низших и высших путях, видно все, что мы любим, к чему стремимся и от чего отвращаемся.
Иван Царевич, отыскивающий Василису Премудрую, есть русский Эрос, устремленный к мудрости и красоте.
Но эта мудрость и красота в нашем русском мировоззрении понимается не в смысле абстрактных идей Платона, отрешенных и оторванных от мира, не в смысле вечно недосягаемого идеала, а в смысле конкретной мудрости и красоты, воплощенной в Космосе, в природе, в Душе.
Достоевский говорил, что «красота спасет мир». Вот этот мир, спасенный и преображенный красотою, и составляет предмет любви Ивана Царевича, и первое место в нем принадлежит просветленной душе человеческой, прекрасной Психее.
Достоевский стремился выразить, что вершина христианской любви есть непосредственное чувство мировой гармонии. Не всякая душа ее отражает, ее слышит. В образах Зосимы и князя Мышкина есть непосредственное прикосновение к мировой гармонии, они ее слышат и дают услышать другим:
«Посмотрите на ребенка, посмотрите на Божью зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят…»
В этих словах князя Мышкина христианская любовь становится космической любовью, как у Франциска Ассизского. Замечательно в этом чувстве сочетание эстетического момента с этическим: устранение в душе жадного своекорыстия и злобной эгоистической изоляции сразу поднимает над миром, вырывает из мира разорванного конечного существования и ставит на высоту бесконечности, где переживается солидарность всех людей и всей твари, где выступает подлинная красота бескорыстного созерцания. Все со всеми связаны, «все за все ответственны». Изолированное существование есть иллюзия, есть смерть. («Не любящий брата пребывает в смерти», — говорит ап. Иоанн. Истинная, полная и вечная реальность есть положительное всеединство. Это любимая мысль нашей философии, выраженная Вл. Соловьевым. Это en kai pan Плотина, harmonia universalis Лейбница, как единство красоты, истины и добра.)
Вражда, раздор есть для нас не столько нарушение закона и долга, сколько нарушение Космоса, красоты, любовной гармонии. Красота потому «спасет мир» по слову Достоевского, что она возбуждает непосредственное восхищение, и человек ее любит помимо всякого долга, т. е. свободно, в силу естественного влечения сердца..
Однако универсальная гармония, положительное всеединство не тождественно с Богом, с Абсолютом, — красота мира есть лишь отражение Божественного Лика. Бог остается ее неведомым, таинственным, недоступным источником. Здесь лежит отличие этой точки зрения от поэтического пантеизма, к которому склонялся Джордано Бруно. Чтобы подчеркнуть это различие, Вл. Соловьев вводит понятие Софии, или «Премудрости Божией». Соловьев сам как бы влюблен в эту Софию, в эту женственную красоту, разлитую в мире, в «вечную женственность», в космическую Беатриче. Для него это Психея, «Мировая душа».
Почему это «женственность», мадонна («Богородица, как мать сыра земля» у Достоевского)? А потому, что начало воспринимающее, пассивное, отдающееся Божьей силе, отражающее Божественный Лик.
Почему «мировая душа»? А потому, что только душа может отражать в своей глубине Божественный Лик, а не материя. Только через душу материя может становиться прекрасной, может «одухотворяться». Но природа вообще не есть мертвая материя, она одушевлена.
«Природа не бездушный слепок», — говорит наш поэт Тютчев. Совершенно так, как думает Лейбниц: нет ничего мертвого и механического; все организовано, все одушевлено, все есть духовная гармония.
Так мы получаем положительное всеединство, en kai pan, как женственную, одушевленную, космическую красоту, включающую в себя и бесконечно большое, и бесконечно малое, и всю гармонию солнц, и всю красоту земных цветов и малейших былинок («и в поле каждую былинку, и в небе каждую звезду»).
Вот что такое сказочная «Василиса Премудрая» и «ненаглядная красота».
