Одиночество смелых - Роберто Савьяно
За его лапищей даже не видно дверную ручку. Уже наполовину оказавшись в кабинете, Кинничи вспоминает, что надо было постучать.
– Рокко, – говорит человек, сидящий за письменным столом в черном стеганом кресле.
В кабинете, кроме длинного деревянного стола и застекленного шкафа, – сейф, куча папок, разложенных там и сям, и пишущая машинка «Оливетти Линия 98». И еще два пустых письменных стола с какими-то механизмами, на стенах несколько календарей вооруженных сил. На полу нагромождение коробок.
– Можно войти?
– Куда тебе еще входить?
Кинничи закрывает дверь и садится у стола. Стул скрипит. Он вырос профессионально – и не только профессионально – за двенадцать лет карьеры в Трапани и Партанне, а потом уже вернулся в Палермо. Можно сказать, вернулся домой. Родился Кинничи в 1925 году в деревушке Мисильмери недалеко от Палермо и прекрасно знает дорогу, соединяющую деревню с Палермо: после бомбардировок союзников железной дороге пришел капут, и Кинничи, чтобы закончить классический лицей имени Умберто I, вынужден был ходить в город пешком. Больше пятнадцати километров, около трех часов пути. Два раза в день.
– Джованни, ты знаешь, что происходит, да?
– Скудетто у «Юве»? А, да, но придется с этим смириться…
– Я с тобой серьезно разговариваю. Эта история с письмами, которые ты рассылаешь банкам, выходит из-под контроля.
– Это ты мне говоришь? – спрашивает Фальконе, указывая на коробки.
Кинничи опирается локтями на стол:
– Я только что был в кабинете Пиццилло.
– Его превосходительства.
– Вот именно.
– Он тебя вызвал?
– Я сам к нему пришел.
– Ты, как истинный католик, решил подвергнуть себя бичеванию?
– Я хотел ему напомнить, что нам нужно сменить Ла Коммаре, после решения Высшего совета магистратуры нам нужен новый мировой судья. Но он мне и слова вымолвить не дал. Сказал, что наш Следственный отдел губит экономику Палермо.
– А, так, значит, теперь это называется «экономика»?
– Сказал, чтобы я загрузил тебя пустяковыми процессами, потому что тебе следует заниматься тем же, чем и всем следователям.
– То есть?
– Ничем.
Кинничи разглаживает галстук двумя пальцами – значит, чувствует он себя более или менее в своей тарелке. Фальконе морщит лоб, проводит рукой по заросшему подбородку, выдерживает взгляд собеседника. Человеку, плохо знающему Кинничи, этот взгляд наверняка показался бы полным угрозы, а кабинет Кинничи обычно наводит на посетителей ужас.
Фальконе спокоен. Ему хочется улыбнуться, но он не уверен, что может себе это позволить. Субординация есть субординация, в это верит и он, и Кинничи, и оба они ее соблюдают.
– И ты бы на это пошел?
Рокко Кинничи глубоко вдыхает, медленно выдыхает через нос и молчит.
– Иди за мной, – говорит он, жестом показывая, чтобы Фальконе встал.
Фальконе отодвигает кресло и направляется за Кинничи. Тот останавливается перед своим кабинетом и открывает дверь, пропуская Фальконе вперед.
– Что, правда? – спрашивает Фальконе. – Мы уже до этого дошли?
Всем известно, что в суде полно завистников и более-менее тайных врагов, и также известно, что с приходом Фальконе обстановка тут сделалась совсем уж напряженной, но подозревать, что в кабинетах спрятаны жучки…
– Нет, что это тебе в голову пришло?
– Ну откуда мне знать, ты ничего не говоришь, ведешь меня в другой кабинет, я подумал, что…
– Это не другой кабинет, это не просто кабинет. Это кабинет советника, начальника Следственного отдела. А это знаешь что такое? – говорит он, указывая на свое кресло.
– Кресло начальника Следственного отдела?
– Кресло Чезаре Террановы. Сейчас он должен был бы сидеть здесь. Как прежде.
3. Записка
Палермо, 1979 год
В Палермо странное сентябрьское утро. Жарко, но не слишком. Небо серое, но не слишком. С минуты на минуту пойдет дождь, а может, облака, прикрывшие голубое небо влажным налетом, расступятся перед солнцем. Пока еще ничего не решено.
Джованна открывает глаза. Видит, что Чезаре уже не спит, лежит, опершись спиной на изголовье. Она кладет голову ему на грудь. Слушает, как равномерно бьется его сердце. Удивляется, как он может быть таким спокойным.
– Тебе страшно? – спрашивает она в полузабытьи.
– Нет, – отвечает он, и Джованна окончательно просыпается. Она раздражена.
Почему ей страшно, а ему нет? Мафия высказалась однозначно. «Пентито»[4] Джузеппе Ди Кристина официально заявил, что босс Лучано Леджо, он же Лиджо, приговорил следователя Чезаре Терранову к смерти, а Чезаре тем не менее стремится возглавить Следственный отдел в Палермо. Хочет собрать вместе всех нужных людей и все нужные доказательства, чтобы отправить в тюрьму этих сволочей. И ведь Чезаре не притворяется, искренне говорит, что ему не страшно. Ровный ритм сердца тому свидетельство. Несколько дней назад он сказал Джованне, чтобы она не беспокоилась: «Мафия судей не убивает. Судьи делают свою работу, а мафия – свою, так оно всегда и было». Только вот сегодня – наверное, потому что и солнце никак не выйдет, и дождь никак не решится полить, – Джованна больше ни в чем не уверена. И то, что муж не испытывает сомнений, ее не успокаивает, а выводит из равновесия.
– Мне сон приснился, – вдруг говорит Чезаре.
Он невидяще смотрит перед собой. Темные глаза у него, как у ребенка. Нисколько не изменились с тех пор, как он родился пятьдесят восемь лет назад в Петралие Соттане, деревушке, карабкающейся на горный хребет Мадоние, где зимой жители проваливаются в снег, а летом, спасаясь от жаркого солнца, ныряют в фонтаны.
– Паоло Борселлино, совсем молоденький. Он попал ко мне в суд за драку, которую он и другие правые студенты устроили с коммунистами.
– Но все ведь так и было.
– Да, конечно. (Они с Борселлино уже много раз смеялись над этой старой историей.)
Чезаре берет с тумбочки свои очки с толстыми стеклами и надевает. Теперь он больше не похож на ребенка.
– Только во сне Паоло протягивал мне записку.
Чезаре смеется. Голова Джованны подпрыгивает у него на груди.
– То есть он пытался положить листочек бумаги мне на стол, но полицейские ему не давали. Он настаивал, повторял «Записка! Записка!», а его уводили прочь.
– И что это была за записка?
– Не знаю.
Чезаре почти никогда не врет своей жене. Но сейчас один из таких случаев. Уже второй за несколько дней.
С некоторым усилием он встает с кровати, надевает тапочки и шаркает в ванную. Он чувствует себя уставшим. В пятьдесят восемь лет у него
