Уральская Обь - Дмитрий В. Арбузов
Прощаюсь с каньоном: жаль, что я больше никогда не увижу его!.. В последний момент мне приходит в голову мысль задержаться здесь на день и подняться в самые верховья Чигим-Харуты, к горе с колдовским именем Игядейтайкеу, освоив западный борт долины, чтобы полностью увидеть каньон, но палатка уже собрана, поздно думать об этом. Больше не оглядываюсь, иначе, и в самом деле, останусь в этих горах навсегда, где так чисто, свежо, открыто, многопланово, мистично, что не идёт ни в какое сравнение с теснотой и духотой городской жизни, где приходится обходить пыльные заборы, преодолевать бессмысленные заграждения, разглядывать сквозь решётки возможные пути, протискиваться вперёд. Я так сросся с размеренным чувством свободы, что даже палатка мне кажется невыносимой и душной; если бы не комары, на ночь оставался бы спать у костра. И я вдруг понял, что каждый наш шаг безвозвратно приближает меня к дому, чего я не хочу больше всего на свете, потому и оттягиваю момент своего возвращения… Да, однозначно, что область дикой природы пролегает за пределами человеческого… И я ещё больше начинаю сомневаться в ценности людских отношений, так ли они незыблемы и важны? К чему приведут меня пути людские, вариантов немного… А здесь? Область по ту сторону человеческого не может быть исследована. Как я нашел вчера дрова, я и сейчас не в состоянии объяснить: пяток шагов в сторону и всё, они бы так и остались гнить среди камней. Да ещё эти поздние встречи… Жизнь, чем на самом деле являешься ты?
Плесни-ка, друг, в бокал вина!
У нас зарок: мы пьём до дна.
Нам не дано, за что, узнать.
За жизнь! За мир! За нас опять!
За этот день! За этот миг!
Ого, да ты готов, старик!
Ты ж только что судьбе грозил.
Очнись! Чего? Уже налил.
Ну ты совсем… А как кричал!
Казалось – сил, и вдруг упал.
Кажись, я тоже, не в себе…
Прости… Прилягу на тебе.
Следуем узкой долиной Северной Чигим-Харуты на юго-восток. Она клонится всё западнее и постепенно расширяется, затем поворачивает на девяносто градусов в другую сторону и становится одной километровой по ширине полосой, вытянувшейся вдоль двух скалистых разноименных массивов на много километров вперёд. По обеим сторонам долины чернеют гнилыми зубьями останцы, напоминающие вчерашние фигуры, и у меня уже не хватает сил бегать к каждому из них. Появляется кустарник, оленьи тропы тянутся с гор и постепенно сплетаются в одну. По тундре идти легко, камней нет, местами сохранять приличную скорость мешает кочкарник, но мы стараемся упреждать этот момент, заранее начиная огибать места его распространения. Ваня отстает, меня же, наоборот, предчувствие чего-то прекрасного, отрадным теплом отзывающегося запазухой, всё торопит и торопит вперёд. В какой-то момент посещает мысль, что сегодня мы обязательно увидим людей, и мне уже чудится запах дыма, но, чем ближе мы подходим к слиянию Харуты с Кушвожем, тем меньше от этой надежды остаётся в живых. За километр перед стрелкой начинаются сплошные останцы трёхсемиметровой высоты, торчат посреди малахита ковровой зелени, как возникшие из-под земли, их несколько десятков на небольшой площади. Справа по ходу движения в обрывистом склоне долины вообще дыбятся какие-то пики в форме стрекал стрел, слитые книзу в единое основание и торчащие, как из колчана. Место замечательное, есть что посмотреть и сфотографировать, поэтому останавливаемся здесь на ночевку, устраиваемся поудобнее у экспрессивно изогнутого останца, будто некогда испуганного и резко выгнувшегося в прыжке зверя, окаменевшего от ужаса. Я отправляюсь за дровами к ближайшей полосе кустарника и тут, ниже по течению, километрах в двух от нас, замечаю чумы.
Люди! На глаза набегают улыбчивые слёзы, дрова вываливаются из рук. Бегу к Ване сообщить радостную новость, ибо он тоже, как и я в первый момент, ни на что не обращает внимания от усталости, занявшись последним действием на сегодняшний день – священным разведением огня. Радость наша не знает границ, но в гости всё же решаем сегодня не идти, ограничиваемся большим костром, видным издалека. Оленеводы обязательно заметят, и будут думать, что это за гости пожаловали в их владения. На поднявшемся низовом ветре огонь разыгрался не на шутку, стал кропить искрами, швырять их в лицо, заклубил всполохами, вздул будто горном. Первобытное зрелище, развернувшееся в окружении безмолвствующих каменных изваяний, раскидывающих огромные дрожащие тени, было потрясающе интригующим!.. Ваня давно заснул, а я всё сидел и сидел у костра, не в силах оторваться от созерцания его и переливов теней им образуемых. Неожиданно из темноты выпрыгнул зайчишка, обежал световой полукруг, заглянул между рюкзаков, обнюхал палатку, потом посмотрел в упор на меня. Я замер, конечно, но огонь сверкал в моих зрачках, и это напугало зверька, он тут же исчез в том направлении, откуда явился. Сколько мысли несли его действия, мне и сейчас трудно поверить! Он заглянул узнать, кто пришёл, это было ясно, как небо над головой. Как же мы, люди,
