Любимая еда русских писателей - Алексей Геннадиевич Митрофанов
Кстати, имя главного героя главного произведения главного русского поэта имеет гастрономическое происхождение. По легенде, Александр Сергеевич где-то увидел вывеску: «Евгений Онегин – булочных и портновских дел мастер». И Пушкину понравилось.
А отношения с вином у стихотворца сложились, можно сказать, драматично. Он писал в «Евгении Онегине», притом от первого лица – то есть не про Онегина, а про себя:
К Аи я больше не способен;
Aи любовнице подобен
Блестящей, ветреной, живой,
И своенравной, и пустой…
Но ты, Бордо, подобен другу,
Который, в горе и в беде,
Товарищ завсегда, везде,
Готов нам оказать услугу
Иль тихий разделить досуг.
Да здравствует Бордо, наш друг!
Что же за неспособность такая к Аи? Пушкин чуть раньше отвечает на этот вопрос. Дело в том, что Бордо или бордосское вино – классическое красное. А вот Аи – шампанское. Игристое, с пузыриками. И эти самые пузырики с годами стали плохо сказываться на пищеварении поэта.
Зато Александр Сергеевич очень любил ананасовый пунш. И кавказские вина. Он уверял: «Кахетинское и карабахское стоят некоторых бургонских».
Александр Сергеевич был патриотом.
Алексей Толстой: шампанское и окорок
Две картины в одной
На первый взгляд с кулинарными пристрастиями писателя Алексея Николаевича Толстого все абсолютно понятно. Достаточно посмотреть на знаменитый портрет Петра Кончаловского «А. Н. Толстой в гостях у художника». На нем мы видим, кроме самого Толстого, черный хлеб, лимон, красную рыбу, жареного цыпленка, какую-то настойку или просто водку, красное вино, белую булочку-завитушку, свиной окорок, помидоры и огурцы.
На этом можно прекращать наше исследование? Ничего подобного. Все не так просто.
Портрет был и вправду написан в деревенском домике художника. Этот факт подтверждает явно не городская стена за спиной у писателя.
Но дело в том, что тут как бы соединились две картины – портрет и натюрморт. Притом они были написаны в разное время. Сначала Алексей Толстой позировал для портрета, а потом художник под портретом приделал натюрморт.
Готовая картина для писателя была полнейшей неожиданностью. Поначалу он было обиделся. Но уже через несколько секунд хлопнул Кончаловского по плечу и произнес:
– Это здорово! Это черт знает что, Петр! Это, это… Поедем обедать!
Сомнительный граф
История Алексея Толстого довольно необычна. Сомнительное происхождение – споры о том, кто был его биологическим отцом ведутся по сей день. Неопределенность с титулом – то ли он граф, то ли нет. Провинциальное детство – Сызрань, Самара. Затем учеба в Петербурге, писательство, дуэль с Волошиным. К счастью, этот поединок обошелся без кровопролития и вообще без последствий.
Принятие февральской революции, но неприятие октябрьской. Эмиграция. Открытое признание в ненависти к большевикам. И совершенно неожиданное возвращение в Россию. Притом в качестве триумфатора. По своему статусу – он второй после Горького среди возвращенцев.
Прекрасное жилье, автомобиль, бешеные тиражи и публикации. И неограниченное количество самой разнообразной еды. К которой Алексей Толстой был, мягко говоря, неравнодушен.
Уже в год возвращения из эмиграции – 1923 – Алексей Николаевич принял участие в писательском мероприятии для избранных. Анна Ахматова возмущалась: «Приехал Толстой. Рассказывал, как питался во время писательской поездки по Волге. Ежедневно – икра, копченая рыба, чудесные сливки, фрукты и какие-то особенные огурцы… А ведь в стране голод».
Его домашняя еда пока еще не соответствовала представительскому уровню. Но он умел ее как следует подать. И дело тут было не только в сервировке.
В том же 1923 году Толстой устроил у себя читку романа Константина Федина «Города и годы». Между прочим, был подан обед. На первое – щи, а на второе – вареное мясо из этих же щей, только с хреном. Алексей Николаевич торжественно объявил, что это – изысканное французское блюдо под названием «бэф бюи». И ему все поверили.
Алексей Толстой умел быть убедительным.
Слишком много шампанского
Со временем гостеприимство Алексея Николаевича делается частью его стиля. Михаил Пришвин писал: «Толстой всегда полон счастьем близости вплотную к человеку. Его гости всегда наедаются вместе и напиваются».
Больше того, хорошая еда как бы становится обязанностью Алексея Николаевича. Он, в соответствии со своим статусом живого классика постоянно принимает высокопоставленных гостей СССР. А их необходимо потчевать. Вот, например, «скромный обед» с Гербертом Уэллсом: «Стерлядь, большущая, не стерлядь, а невинная девушка в 17 лет, и кругом еще раками обложена. Потом рябчики в сметане, икра, разумеется, балык, тешка из белорыбицы, гурьевская каша с гребешками из пенок».
Михаил Пришвин писал, что он может пересчитать те случаи, когда до революции обедал так, как после революции у Алексея Николаевича. Больше всего Михаила Михайловича удивляло обилие шампанского. Повод мог быть любой. К примеру, новый маленький рассказ.
Говорили, что семья Толстого проживает около сорока тысяч рублей в год.
Еда в толстовских книжках
Не удивительно, что Алексей Толстой мастерски раскрывал своих литературных героев именно через еду. Прочитаешь рацион того или иного персонажа – и тотчас же он становится тебе понятен, словно близкий родственник.
Вот, например, обед обычного московского обывателя из романа «Петр Первый»: «Ел Заяц щи со свининой, куриные пупки на меду с имбирем, лапшу с курой, жареное мясо. Молоко жрал с кашей. Кладя ложку на непокрытый стол, тонко рыгал. Щеки у него дрожали от сытости, глаза заплыли».
На всякий случай поясним: пупки на самом деле не пупки, а куриные желудочки.
Иначе выглядит трапеза Буратино: «Папа Карло… посадил его на колени, вынул из кармана луковку, очистил. – На, ешь!..
Буратино вонзил голодные зубы в луковицу и съел ее, хрустя и причмокивая».
А вот как ел раков один из героев повести «Приключения Растегина»: "– Ага, вот они когда! – внезапно закричал Семочка Окоемов басом; перед ним лакей поставил полную миску раков; Семочка крякнул и принялся их грызть, выковыривая, и прихлебывая, и жмуря глаза, причем трудно было рассмотреть, когда он кончал и когда начинал следующего рака; по рукам его и по безбородым щекам текли грязь и сок».
И, наконец, «Хождение по мукам», разгул Мамонта Дальского, актера, предводителя московских анархистов: «Не успели накрыть чистую скатерть, как анархисты снова появились со множеством бутылок. Положив на ковер коньяки, виски, ликеры, шампанское, они так же молча скрылись. За столом раздались восклицания изумления и восторга».
Огурцы, но не все
Что же касается личных гастрономических предпочтений писателя, то они, в общем, соответствовали его предпочтениям в одежде, машинах, гостиницах и так далее. Он любил лучшее.
Огурцы? Пусть будут огурцы. Но только какие-нибудь особенные огурцы.
И, вероятно, Петр Кончаловский не сильно отошел от истины, когда писал роскошный натюрморт к портрету Алексея Николаевича.
Лев Толстой: кефир и сырники
Великий классик русского обжорства
Лев Николаевич Толстой очень любил поесть. Мог за один раз осилить три десятка блинов.
Писал в 1882 году, в свои неполные 54 года: «Вчера после Агафьи Михайловны поел я капусты на ночь. И такой капусты, как у Марьи Афанасьевны, нет нигде на свете. Долго не мог заснуть, но спал хорошо. И нынче с удовольствием позанялся. Хотя мало, но толково, так что испытываю давно неиспытанное чувство, что заработал хлеб. A хлеб отличный – щи зеленые, солонина и опять капуста с квасом».
С годами отношение к еде менялось. Толстой все чаще каялся в дневнике: «На гимнастике хвалился (самохвальство). Хотел Кобылину дать о себе настоящее
