Любимая еда русских писателей - Алексей Геннадиевич Митрофанов
Лев Никулин писал об Олеше: «Разговаривал он с самыми разными людьми. Я спрашивал его, о чем он мог говорить с теми, кого встречал на Пятницкой. Он отвечал:
– Очень интересно».
Олеша и официантки
Для Юрия Карловича было огромным удовольствием раздавать комплименты официанткам. В своем любимом «Национале» он говорил налево и направо: «У вас волосы цвета осенних листьев». «На ваших часах время остановилось – с тем, чтобы полюбоваться вами».
Он часто бывал в пивной рядом с писательским домом, в Вишняковском переулке. Там работала огромная и мускулистая подавальщица. Олеша называл ее Мадонной в Вишняках.
Как-то раз в «Метрополе» Юрий Карлович неожиданно встал, поднялся на носки (а он был низкорослый), обхватил голову официантки ладонями, поцеловал ее в лоб и произнес:
– Королева!
«Королева» сгрузила с подноса на стол вино, фрукты и удалилась, исполненная внутреннего ликования.
А поэт Лев Озеров писал, как Юрий Карлович однажды принимал меню в «Национале». Сначала взял его прямо из рук официантки, трепетно прижал к груди, только затем положил меню на стол и поцеловал обе ее руки.
В последние годы Олеша практически ничего не писал. И не издавался. Денег, соответственно, не было. Но он продолжал каждый вечер ходить в свой любимый «Националь». Другие посетители, разумеется, почитали за честь угостить живого классика водкой и бутербродом.
Как-то раз он поинтересовался, а по какому классу его похоронят. Ему, разумеется ответили, что по довольно высокому и дорогому, как знаменитого писателя.
– А нельзя похоронить меня по самому низкому классу, а разницу выплатить сейчас? – спросил Олеша.
Умер писатель в 61 год, от сердечного приступа. Никто не сомневался в том, что этот приступ вызвал алкоголь.
Говорят, что, когда Юрий Карлович скончался, он был должен «Националю» какую-то немыслимую сумму. И тогда официантки скинулись и оплатили его долг.
Они обожали своего «князя».
Борис Пастернак: сухое печенье и овощи
Поэт и выпечка
У Бориса Пастернака есть четверостишие:
Как видишь, уезжает викинг,
Живи счастливо, пей кумыс,
Пей молоко и с ним грызи Кинг
И постулируй. Твой Борис.
И под ним пояснения: «А Кинг – это такие черные Альбертики у Эйнема».
Это послание посвящено другу детства Александру Штиху. Они одно время обменивались такими приветами. А альбертиками называли сухое печенье. Как правило, круглое. Фирма «Эйнем» выпускала альбертики под названием «Кинг».
По всей видимости, и сам Пастернак, и Штих любили грызть эти альбертики. Иначе с чего бы им взяться в этом своеобразном стишке.
В стихотворении «На ранних поездах» поэт писал:
Потомство тискалось к перилам
И обдавало на ходу
Черемуховом свежим мылом
И пряниками на меду.
А вот стихотворение «Следы на снегу»:
Луна скользит блином в сметане,
Все время скатываясь вбок.
За ней бегут вдогонку сани,
Но не дается колобок.
Видимо, Пастернак испытывал симпатии к любой выпечке.
Сосиски в харчевне
Вообще же Борис Леонидович был равнодушен к еде. Она занимала в его жизни очень мало места. Ел он немного, был худощавым.
Повседневное меню поэта вызывающе скудно. Изо дня в день – одно и то же. Скромный завтрак. Не менее скромный обед. Суп за обедом Борис Леонидович съедал очень быстро, явно не успевая насладиться этим блюдом. На ужин – холодное вареное мясо с мацони.
Заваривал себе довольно крепкий чай и пил его все время из одной и той же чашки – с синей полосой, тоже довольно скромной.
Ольга Фрейденберг, двоюродная сестра поэта, возмущалась. Дескать, она любила всяческие утонченные блюда – черепаховые супы, мясо с кровью, кондитерские кремы, дорогое вино. А Пастернак, встретившись с ней во Франкфурте-на-Майне, угощал ее «в какой-то харчевне сосисками».
Когда после долгой разлуки к Пастернаку приехали из-за границы супруга и сын, он встретил их «праздничным» ужином – остывшей картошкой с селедкой.
Год был, кстати, совсем не голодный – 1931-й.
При этом Борис Леонидович запросто принимал участие во всевозможных званных и парадных ужинах, которых тогда было множество. Вместе со всеми ел и пил, говорил тосты и читал стихи. Но этот факт еще больше подчеркивает полное равнодушие Пастернака к еде.
Как в старом советском анекдоте: «могу копать, а могу не копать».
Столь же равнодушен Пастернак был к алкоголю. Мог пить, а мог не пить. Известен такой случай. Когда в 1958 году стало известно о том, что поэту присудили Нобелевку, он устроил у себя на даче в Переделкине скромное торжество. Но вино все же было.
По-соседски – поздравить – зашел и Чуковский. Он-то как раз не пил принципиально. Но Борис Леонидович был так радушен, чуть ли не сам вложил рюмку в руку Корнея Ивановича. Отказать счастливому хозяину было положительно невозможно.
Чуковский поднял рюмку. Этот момент был заснят. Так появилась единственная фотография непьющего Чуковского с рюмкой вина в руке. На даче у Пастернака.
Мастер гастрономических образов
Тем более удивительно, что Борис Леонидович довольно часто использовал в своем стихотворчестве гастрономические ассоциации. В стихотворении «Петухи» он сравнивает летний дождь с процессом варки щей:
Всю ночь вода трудилась без отдышки.
Дождь до утра льняное масло жег.
И валит пар из-под лиловой крышки,
Земля дымится, словно щей горшок.
На всякий случай поясним. В Российской кулинарии использовалось огромное количество сортов растительного масла – ореховое, подсолнечное, конопляное, оливковое и так далее. А льняное выделялось тем, что пахло свежей травой.
В стихах настоящего мастера не бывает случайностей – каждое слово здесь на своем месте.
Их много. Им немыслим счет.
Их тьма. Они шумят в миноре.
Прибой, как вафли, их печет. —
это, естественно, про волны.
А в стихотворении «Баллада»…
…поле отхлебывало
Из черных котлов, забываясь,
Лапшу светоносного облака.
И таких примеров – множество.
Как, впрочем, и простых гастрономических упоминаний.
Гремели блюда у буфетчика.
Лакей зевал, сочтя судки.
На пароходе пахло кушаньем
И лаком цинковых белил.
(«На пароходе»)
Лист смородины груб и матерчат.
В доме хохот и стекла звенят,
В нем шинкуют, и квасят, и перчат,
И гвоздики кладут в маринад.
(«Бабье лето»)
Бутербродов насовали,
Яблок, хлеба каравай.
Только станцию назвали,
Сразу тронулся трамвай.
(«Карусель»)
Трудолюбивый огородник
На своей переделкинской даче Борис Леонидович занялся огородничеством. Эту мысль ему подбросил сосед – тоже писатель, Борис Пильняк. Если не было других дел, то Пастернак до обеда писал, а после обеда принимался огородничать.
Борис Леонидович выращивал картошку, морковь, кабачки, помидоры, капусту. Тут же росли яблони. Все самое элементарное, никакой экзотики.
Капусту он тоже заквашивал сам.
Пастернак описывал свое копание в переделкинской земле:
У нас весною до зари
Костры на огороде, —
Языческие алтари
На пире плодородья…
Я за работой земляной
С себя рубашку скину,
И в спину мне ударит зной
И обожжет, как глину.
Корней Чуковский писал уже после смерти Пастернака: «в жаркие июльские дни мне так странно проходить мимо его огорода и не видеть, как он, оголенный до пояса, хлопочет над посаженной его руками картошкой, а солнце нещадно палит его спину и бронзовую крепкую грудь».
Вероятно, Борис Леонидович любил все эти фрукты и овощи.
