Любимая еда русских писателей - Алексей Геннадиевич Митрофанов
Вильям Похлебкин писал, что заведение нового типа «состояло из мясорубок (электромясорубки) большой производительности, фаршемесилок для приготовления котлетной массы, машинок для чистки рыбы, костерезок и костедробилок, колбасных шприцев, корнерезок, шинковальных машин, машин-картофелечисток, протирочных машин, механических терок, промывочных машин и др».
В скором времени фабрики-кухни стали открывать по всей стране.
Ответ Юрия Олеши
«Зависть» написана практически сразу же после открытия первой фабрики-кухни, в 1927 году. Без сомнения, она была ответом Юрия Карловича на стремление превратить одну из важнейших частей мировой культуры в мертвый, а потому равнодушный конвейер. К тому же там не подавали алкоголь, что для Олеши было в принципе недопустимым. Сам он любил уютные и неспешные заведения, где можно за рюмкой и хорошей закуской пообщаться с приятелями. Обсудить новости, посостязаться в остроумии.
В фабриках-кухнях все это, конечно, было в принципе немыслимо.
Не удивительно, что вторым главным героем «Зависти» был сосед, помощник и ненавистник Бабичева – романтик и раздолбай Николай Кавалеров. Олеша признавался: «Кавалеров – это я сам».
А еще Юрий Карлович с удовольствием наблюдал, как сыпется соль с поверхности ножа. И той же привычкой он наградил Кавалерова.
«Обращали ли вы внимание на то, что соль спадает с кончика ножа, не оставляя никаких следов, – нож блещет, как нетронутый?» – спрашивает Кавалеров читателей.
Мастер гастрономических образов
Гастрономические образы были присущи Юрию Олеше не только в литературе, но и в жизни. Он говорил про бутерброды с красной икрой: «пожар, который не опасен».
А когда разругался с Валентином Катаевым, утверждал: «Если пропустить большой шампур через подъезд, где живет Катаев, получится отличный шашлык из мерзавца!»
Увидев своего знакомого перед листом, исписанным на идише, спросил: «Веня, зачем ты рассыпал чай на бумагу».
Легендарному ресторатору по кличке Борода – Якову Розенталю (прообразу Арчибальда Арчибальдовича из булгаковского «Мастера и Маргариты») – он дал второе прозвище: Жопа в кустах. Видимо, имелась в виду уникальная способность Розенталя в нужный момент возникать будто бы ниоткуда и предотвращать любой конфликт.
По аналогии с роялем в кустах.
Вот что Олеша писал про спектакль в театре Вахтангова: «Я шел раскланиваться мимо актеров, лица которых пахли земляникой. Как я люблю этот запах театра, запах моей молодости!»
А вот короткая фраза из «Трех толстяков»: «Женщина уронила толстую кошку. Кошка шлепнулась, как сырое тесто».
И оттуда же: «Цветочница уронила миску. Розы вылились, как компот».
Писал о Сухаревом рынке: «Я запомнил хлеб с изюмом, большие, похожие на суздальские церкви, штуки хлеба».
Его гастрофантазии были неиссякаемыми.
А как-то раз Юрий Олеша и Михаил Светлов затеяли своеобразную дуэль.
Олеша произнес:
– Раков не едят. Их разрушают.
Светлов парировал:
– Поданные мозги такие светлые, как будто теленок еще ни разу не думал.
Олеша не сдавался:
– Открытая коробка шпрот выглядит как народный хор. Напоминает сложенные на животе руки.
Светлов отвечал:
– А банка с маринованными перцами похожа на раздевалку в общежитии у гномов.
Сидящий вместе с ними композитор-песенник Никита Богословский был в восторге.
Скромное наследие писателя
Увы, Юрий Олеша написал не так много. А романов только два – «Три толстяка» и «Зависть». Но как же прекрасен был торт в «Толстяках» в который случайно уселся продавец воздушных шаров: «Он сидел в царстве шоколада, апельсинов, гранатов, крема, цукатов, сахарной пудры и варенья, и сидел на троне, как повелитель пахучего разноцветного царства. Троном был торт».
Чтобы спасти ситуацию, находчивые кондитеры так и оставили продавца в торте. Его голову щедро укутали кремом. А потом были еще украшения: «Появились цукаты. Всех сортов, всех видов, всех форм: горьковатые, ванильные, кисленькие, треугольные, звездочки, круглые, полумесяцы, розочки».
В жизни Юрия Карловича такой роскоши никогда не было. Но, возможно, он тайно об этом мечтал.
Кстати, Олеша всю жизнь завидовал славе Александра Дюма. А тот был автором не только приключенческих романов, но и великолепного Большого кулинарного словаря.
А еще Юрий Карлович любил мороженое. Писал в своих воспоминаниях: «С ногами в кресле, глотая мороженое, я читал Куприна».
Завсегдатай пивных и ресторанов
Олеша любил атмосферу ресторанов, кафе и пивных. Еще в юные годы, в Одессе он часто сидел в легендарном «Гамбринусе» на невысоком бочонке и произносил необычные тосты:
– За Блока, за поэзию, за музыку, за весенние карнавалы на земле!
Впоследствии, приезжая в Одессу, Олеша останавливался в «Лондонской» гостинице. И там же сидел в ресторане. Заказывал котлеты по-киевски, модный в то время крем «Марго» и яблоки в тесте.
Первой же московской общепитовской резиденцией Юрия Карловича, еще в двадцатые годы был кавказский духан на Тверской, недалеко от телеграфа. В нем Олеша занимал отдельный кабинетик, в котором и ел, и пил, и писал. Время от времени к нему заглядывали знакомые. Если работа не шла, Олеша приглашал за стол. Если, наоборот, работалось легко, наливал посетителю стакан белого вина, протягивал руку и произносил:
– До следующего раза.
Олеша говорил: «Здешние посетители во многом помогают мне как типаж, и они отдаленно напоминают мне итальянский театр масок. И хозяин ко мне привык и не отказывает в кредите, когда это нужно».
Впрочем, со временем Олеша выработал очень верную теорию: когда работаешь – не пить и когда пьешь – не работать.
Рассказывали, что однажды Юрий Олеша и Валентин Катаев, прогуливаясь по Тверской, познакомились с двумя провинциальными барышнями. Зашли в ресторан, заняли отдельный кабинет. Заказали шампанского, ананасов. Вылили шампанское в большую хрустальную вазу, начали резать туда ананасы. Как в «Увертюре» Игоря Северянина:
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остро!
Одна из барышень не выдержала, возмутилась:
– Что это вы хулиганничаете? Кабачки в вино крошите!
Олеша часто бывал в Доме Герцена на Тверском бульваре – писательском клубе с рестораном: «Прихожу в Дом Герцена часа в четыре. Деньги у меня водятся. Авторские за пьесу. Подхожу к буфету. Мне нравятся стаканчики, именуемые лафитниками. Такая посудинка особенно аппетитно наполняется водкой. Два рубля стоит. На буфете закуска. Кильки, сардинки, мисочка с картофельным салатом, маринованные грибы. Выпиваю стаканчик. Крякаю, даже как-то рукой взмахиваю. Съедаю гриб величиной с избу. Волшебно зелен лук. Отхожу.
Сажусь к столу.
Заказываю эскалоп.
Собирается компания.
Мне стаканчика достаточно. Я взбодрен».
Князь «Националя»
Впоследствии излюбленным заведением Юрия Карловича стал ресторан в гостинице «Националь», в начале Тверской улицы (тогда – улицы Горького). Он там сидел каждый день. Сам себя называл «князем „Националя“». А после войны, после туркменской эвакуации – еще и «акыном „Националя“».
Как правило, Юрий Олеша появлялся там где-то в районе полудня. Усаживался за свой столик, заказывал кофе. К нему подсаживались литераторы. Да и не только литераторы. А дальше события могли развиваться по-разному.
Собственно, эта непредсказуемость – один из самых мощных притягательных магнитов таких мест. Не знаешь, что произойдет буквально через две минуты.
Даже когда Юрий Карлович находил в себе силы отказаться от алкоголя, он все равно посещал свой родной ресторан. Мучился, но бодрился. Писал в дневнике: «Днем с Володей Бугаевским в „Национале“. Он выпил полтораста граммов коньяку, съел де-воляй. Я пил кефир, тоже очень вкусно».
После его смерти из подобных записей, из дневников и мемуаров сделают книгу под названием «Ни дня без строчки». И эта книга войдет в один ряд с «Тремя толстяками» и «Завистью».
А вообще Юрий Карлович был органичен во всех заведениях. Разве что кроме фабрики-кухни. Актер Борис Ливанов вспоминал: «Обыкновенное московское кафе, когда в нем бывал Олеша, вдруг превращалось в сказочный дом приемов неподражаемого Юрия Карловича. Да, Олеша умел преображать мир. В самой его фигуре не было ничего бытового, банального».
Журналист и краевед Яков Белицкий вспоминал: «Он часто ходил… в магазинчик на углу, в метро, в радиокомитет, который находился за вестибюлем метро, на Пятницкой, 25».
«Магазинчик», скромно упомянутый Белицким, был
