Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Когда заканчивалась советская власть, мне было 16, а ему – 28.

Отчасти, думаю я, в силу этой поколенческой разницы он натурально ненавидел Советский Союз и, пожалуй, даже радовался его гибели. Не гибели страны, но гибели идеологии. Идеология та была ему чужда и противна. (А мне – нет.)

Он, в сущности, и прежде своих взглядов не скрывал.

В «Одсуне» по этому поводу написано следующее: «Для меня существовал один критерий: за Перестройку ты или против, и я назвал бы братом или сестрой каждого, кто орал „Долой!“, и всем было понятно, о чём речь».

Понятно, что мы не имеем права идентифицировать героя и автора (тем более, что автор самолично появляется на страницах романа). Права не имеем, но я всё равно идентифицирую.

Заметим попутно, что именно в силу этой неприязни к «совку» ряд поздних «почвенников» из поколения, пришедшего в литературу в девяностые, были приняты (на вторых, впрочем, ролях) в либеральных и премиальных кругах того смутного и вздорного времени.

Помимо Варламова, был тогда ещё такой крепкий русский писатель (наисуровейший реалист) Олег Павлов, даже заработавший «Букер» в постперестроечные годы.

К той же генерации можно отнести Владислава Отрошенко (впрочем, весьма сдержанного в демонстрации политических взглядов).

По большому счёту, и Евгений Водолазкин – представитель того же поколения и той же системы взглядов, просто он начал писать на 20 лет позже.

Что за взгляды у них?

Условно говоря: это наши христианские либеральные почвенники.

Они любят Россию ничем не меньше нашего, но СССР – не любят, хоть и начали с годами, что называется, воздавать ему должное.

Они болеют за Россию в любые времена – в том числе, и в те годы, когда случается война, – но православное их сердце не даёт им права поддерживать очередную войну деятельно и страстно: тем более, когда речь идёт о самоистреблении славян.

В словах моих, настаиваю, нет ни осуждения, ни тем более иронии; ну, вот они – такие, а я – не такой, и ничего с этим не поделаешь.

В любом случае, Варламов и Водолазкин, оказавшиеся по совокупности заслуг во втором десятилетии XXI века в центре русской литературы, всё равно ближе для меня, чем утомительный иронист Виктор Пелевин (замечательно одарённый, конечно) или злобный демагог Владимир Сорокин (не менее щедро одарённый), в которых на поверку – ничего русского, кроме языка, которым они пользуются, не оказалось. Чужие, вздорные, самовлюблённые люди, у которых там, где болит у нас, – не болит ничего. Болит у них – в каких-то своих местах; и пусть бы с ними.

В прозе Пелевина и Сорокина я никому не сопереживаю, да и не знаю никого. В книгах Водолазкина и Варламова я знаю – всех; особенно в этом вот прекрасном романе.

О чём он?

О любви, конечно; о чём ещё может быть по-настоящему прекрасная книга.

О любви русского к украинке – которая, на самом деле, никакая не украинка, а тоже русская, по фамилии Фуфаева, звать Катей, – просто она оттуда, с Чернобыля родом.

Действие происходит попеременно в Москве, в том числе в Литинституте (ректором которого Варламов является), в подмосковном посёлке Купавна, в чешском городке Есеник и – под самый финал романа – в Киеве.

«Я не очень хорошо помнил, где что находится, брёл наугад по киевским улочкам, и мне ужасно всё здесь нравилось, и было такое сентиментальное настроение, что хотелось спросить у каждого встречного, и не только у человека, а у кошек, птиц, собак, деревьев: вы чьи и на чьём языке теперь мяукаете, лаете, чирикаете, говорите, тянетесь к солнцу и умираете? Неужели вы больше не наши, а мы не ваши? У нас же с вами одни были радости и горести, поражения и победы, надежды и разочарования, какой бес вас попутал?»

В сущности, на этом месте я должен бы встать на дыбы и сообщить, что хохлов попутал всё тот же бес, что заставлял главного героя романа кричать в 1990 году «Долой!», – но, повторюсь снова, такой бесподобной, удивительной, чистейшей, выверенной – и при этом невероятно увлекательной русской прозы – я слишком давно не читал.

…Минуло уже известное время с тех пор, как я закончил чтение романа Варламова, – а он всё пульсирует во мне, волнует меня, трогает меня.

Мне очень хочется его пересказать, попутно удивляясь на безупречное архитектурное устройство этой книги, – но, пожалуй, не буду.

Скажу только, что здесь безупречно, безо всякого ложного пафоса выписано, как люди и народы предают сами себя.

А ещё – из чего лепится и строится человеческая судьба, которая только вблизи кажется бессмысленной и хаотичной. Но вот ты отошёл, оглянулся – и вдруг разглядел (если умеешь глядеть) Господень замысел.

Варламов – разглядел.

А то, что автор (как и главный герой) на дух не переносит всяких там большевиков и социалистов – ну так он и нашу постсоветскую буржуазию презирает не менее яростно, и мир «европейских демократий» тоже, и особенно наших переехавших туда сограждан («…будто тебя кастрировали и ты сам об этом попросил», – подмечает Варламов про одного из убеждённых эмигрантов).

Да и на себя самого, наивного дурака 33-летней перестроечной давности, автор смотрит с искренней печалью.

«Я был прекраснодушен, самонадеян и глуп», – пишет Варламов про своего героя, душевно и эмоционально схожего с ним самим, как мы не устанем утверждать, до степени смешения.

А по сути, говорит он это про всех (мнимых и давно пропавших во мраке) героев той позорной эпохи.

Как тут не согласиться.

Верные ответы, которые меня не устраивают

Евгений Водолазкин: «Чагин»[93]

У Евгения Германовича Водолазкина, помимо всем очевидного дара писательского, есть ещё и (дару сопутствующее далеко не всегда) историческое чутьё: какая, в какой период нужна книга.

В этом чутье, сразу скажу, нет и малейшей конъюнктурности, Водолазкину не свойственной вообще. При всей внешней его интеллигентской мягкости, в главных вещах он человек – необычайно принципиальный. И вес слову знает, и происхождение дара понимает, и о его предназначении – помнит.

Тем не менее «Чагин» – роман о выборе интеллигента, о манящем вкусе предательства, – вышел в 2022 году. Когда выбор делали и те, кто остался в стране (причём, оставаясь, выбирали ещё и следующий шаг – молчать или говорить, поддерживать или протестовать), и те, кто выехал из страны (причём, выезжая, выбирали, в сущности, из тех же вариантов: громко говорить о причинах отъезда, превращая сам отъезд в предмет торговли, – или горестно, смиренно молчать).

Характерно, что, как всякий хороший