Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
В роли спускового крючка выступил подготовленный Сперанским указ от 11 февраля 1812 года об увеличении податей и новых налогах для погашения государственного долга, после подписания которого ропот дворянства еще больше усилился (Сперанский сам признавал это в своей «оправдательной записке»). В конце февраля в качестве рупора оппозиции в Петербург от Двора великой княгини Екатерины Павловны прибыл граф Ф. В. Ростопчин. Его приезд совпал с хождением по рукам документа (который, с высокой вероятностью, лег и на стол Александра I), подписанного «Граф Ростопчин и москвитяне», хотя его стиль и не соответствовал более изысканному литературному перу Ростопчина: в нем уже в полный голос обличалась измена Сперанского, подкупленного врагами Отечества, упоминалось о его переписке с Наполеоном, о желании «озлобить народ» против царя, также говорилось о роли министра полиции Балашова, который «первый открыл это великое и ужасное дело», и звучал призыв к Александру I немедленно «прервать действия» злоумышленников.
Император мог и должен был пренебречь этими грубыми наветами, но они присоединялись к уже полученным им ранее доносам Ростопчина и Розенкампфа, а затем Александр получил еще один, ставший для него последней каплей. Его представил начальник особой канцелярии Министерства полиции Я.И. де Санглен, утверждавший, что Сперанский поддерживает тайные контакты с посольством Франции в Петербурге. К этому Сангленом (или другими доносителями) присоединялись и дополнительные обвинения Сперанского в «шпионаже»: тот имеет негласный доступ к выпискам из донесений иностранных послов, а эти выписки делались в Министерстве иностранных дел исключительно для сведения императора (сам государственный секретарь, впрочем, позже признался в этом и попросил прощения у Александра, говоря, что и так уже был им допущен к секретной дипломатической переписке, а в данном случае речь шла о депешах «маловажного содержания», и что с его стороны «тут могло быть легкомыслие, но никто никогда не в силах превратить его в государственное преступление»).
Очень интересно, что сорок лет спустя, когда происходила работа над первой биографией Сперанского, еще здравствовавший Санглен резко отрицал, что делал какие-либо доносы, и даже всерьез попытался повлиять на выводы историков. И ему это удалось! В капитальном труде об Александре I Н. К. Шильдер развернуто излагает придуманную Сангленом концепцию о том, что Александр уже давно хотел избавиться от Сперанского, который якобы «подкапывался под самодержавие», что все лица, участвовавшие в событиях, действовали по указаниям императора, разыгрывавшего «шекспировскую драму». Но тщательный анализ всего массива источников не подтверждает эту концепцию, а в составленных Сангленом «Записках», на которые часто ссылаются историки, усматривается не просто вымысел, но сознательная подтасовка автором фактов для оправдания или утаивания собственных поступков[307].
У нас же есть источник, который отражает непосредственную реакцию Александра I на упомянутые доносы и который был написан спустя всего сутки после разговора об этом с царем. Дружеские отношения Александра и Паррота дают возможность взглянуть на ситуацию практически «изнутри». Александр попросил профессора прийти к нему вечером 16 марта, а ровно через сутки, 17 марта, как раз тогда, когда Сперанский узнает о своей судьбе, Паррот пишет императору письмо, где повторяет содержание прошедшего разговора:
Когда поделились Вы со мной горькими чувствами касательно предательства Сперанского, были Вы охвачены страстью. Надеюсь, что теперь больше не собираетесь его расстрелять. Признаюсь, что факты, Вами приведенные, для серьезных обвинений дают основания. Но не в том Вы состоянии души, чтобы судить об их справедливости, а даже если бы и могли судить, не Вам это делать надлежит, а комиссия, наспех для сего собранная, составлена будет исключительно из его врагов. Не забывайте, что его ненавидят, потому что Вы его слишком высоко вознесли[308].
Итак, Александр I дал волю чувствам в присутствии своего друга, рассказывая ему об «измене» Сперанского, и в порыве гнева пообещал того тут же расстрелять. Паррот же уговаривал императора отложить расследование, которое все равно сейчас невозможно произвести объективно, и ограничиться удалением Сперанского из Петербурга. Эти советы, правда, прозвучали в письме спустя сутки, но, возможно, какие-то из аргументов друга подействовали на царя уже в ходе разговора – так или иначе он успокоился. Вечером 17 марта Александр I лично принял в своем кабинете Сперанского и сообщил о необходимости выслать его из Петербурга в Нижний Новгород.
Когда весть о ссылке Сперанского пронеслась по Петербургу, весь город был охвачен радостью: люди только сожалели, что Государь не захотел «гласно» изобличить злодея. Никто не сомневался, что Сперанский был платным агентом Наполеона, интересовались лишь, какие суммы в золоте и ценных бумагах хранятся в его доме. Между тем полиция сделала там обыск, опечатала все бумаги Сперанского, но никаких денег или векселей не нашла. Сам же Сперанский никак не мог поверить в обвинение, что французское посольство платило ему миллионы, дабы он расстраивал российские государственные дела. И только когда приятель сообщил ему об этом из Петербурга, Сперанский проявил полное смирение и даже уныние – то есть внутреннее состояние, которое в высшей степени ему было свойственно. Он не верил в возможность оправдаться: «Что бы мы ни написали, ничему не поверят». Что же касается своего спрятанного (или якобы отданного в долг) миллионного состояния, то с горькой иронией Сперанский писал: «Забыли, что денег в долг не отдают без векселей или закладных. Где же они? Пусть найдут их в бумагах – я дарю все находчикам»[309].
Больше всего Сперанского волновало, какое мнение о нем сохранит Александр I. Правда, чтобы развернуто оправдаться перед императором ему потребовалось несколько месяцев собираться с духом, а соответствующее письмо было направлено им в феврале 1813 года из Перми (куда он был переведен в ссылку во время Отечественной войны 1812 года). Но еще 23 марта 1812 года, в минуту, когда полицейский пристав, доставивший Сперанского в Нижний Новгород, уезжал назад, тот передал ему краткое письмо для царя. Оно было исполнено собственного достоинства по поводу безвинного наказания и содержало главный призыв к Александру – не оставлять того плана государственных преобразований, над которым они вместе работали.
Этот труд, государь, первый и единственный источник всего, что случилось со мною, имеет слишком важное значение для того, чтобы допустить смешение его с другими бумагами, […] рано или поздно Ваше Величество вернетесь к тем же основным мыслям: они были запечатлены в Вашем сердце, они не были предложены мною, я нашел их вполне образовавшимися в Вашем уме, и если осуществление их на деле может и должно быть изменено или отложено до более спокойного времени, то принцип их останется навсегда неприкосновенным[310].
Но неужели Александр I
