Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц
Василиса. А сколько туда ходу?
Баба-яга. Не менее году.
Федор и Егорушка вскрикивают горестно.
Василиса. Обманываешь ты!
Медведь. Нет, не обманывает. Вот радость-то! (Хохочет.) Вот горе-то! (Плачет.)
Василиса. Что с тобой?
Медведь. Успокоюсь — расскажу.
Баба-яга. Иди, иди, Василиса. Не теряй времени.
Василиса. Мы и тебя захватим.
Баба-яга. Избушка на курьих ножках через чащу не проберется. А выпускать меня — как можно! Ускользну! Нет, уж придется вам одним шагать. Год туда — год обратно, а за два года мало ли что может приключиться. Может, все еще по-моему повернется! Иди, иди, чего ждать-то!
Василиса. Постой, дай с друзьями посоветоваться.
Отходит в сторону со всеми своими друзьями.
Что с тобой, Миша, делается? Почему ты то смеешься, то плачешь?
Медведь. Ха-ха-ха! Ох-ох-ох! Вот оно, наше спасение, тут, возле, а не ухватишь.
Василиса. Почему?
Медведь. Василиса, родимая, слушай. Сейчас я, ха-ха, расскажу, ох-ох, все по порядку. Помнишь, я говорил тебе, что моего деда Змей Горыныч просто так, для смеху, взял да и опалил огнем?
Василиса. Помню, Мишенька.
Медведь. Когда приключилась у нас эта беда, отец мой, Потап Михайлович, кубарем в пещеру. К живой воде. И домой со всех ног. Мы тогда недалеко от пещеры этой жили. Ха-ха-ха, ох-ох-ох!
Иванушка. Да рассказывай ты, не томи душу!
Медведь. Возвращается он с ведром живой воды. Горе, горе! Лежит старик и не дышит. Вокруг родня плачет. Лес насупился, как осенью. Обрызгали деда живой водой — что за чудеса: шерсть опаленная закурчавилась, как новая, старое сердце забилось, как молодое, встал дед и чихнул, а весь лес ему: на здоровье. Ха-ха-ха! Ой-ой-ой!
Шарик. Да не плачь ты, хозяин, а то и я завою.
Василиса. Рассказывай дальше.
Медведь. И остался у меня с тех пор целый кувшин живой воды. Ха-ха-ха!
Василиса. Где же кувшин-то?
Медведь. В сундучке моем, ха-ха-ха!
Василиса. А сундучок где?
Медведь. У Бабы-яги в избушке. Она его под печкой держит. Чтобы я не уволился без спросу. Ох-ох-ох!
Василиса. Придется отпереть замок-то!
Котофей. Нельзя! Ускользнет мышка наша из своей мышеловки. Мы иначе сделаем. Я прыгну тихонько на крышу да по трубе печной в избу. Да и добуду все, что требуется.
Медведь. Почует она!
Шарик. Ничего. Я ее раздразню, и она ничего не услышит.
Кот исчезает. Шарик бежит к избе.
Баба-яга! Ты хвастала, будто по-собачьи понимаешь?
Баба-яга. А конечно, понимаю. Для того чтобы ссориться, нет лучшего языка, чем собачий. А я, мушка, люблю ссориться!
Шарик. Гау, гау, гау! Скажи, что это значит?
Баба-яга. А это значит: сюда, охотник, белка на сосне.
Шарик. Смотри, и вправду понимает. А это? (Лает.)
Баба-яга. Поди сюда, я тебе хвост оторву.
Шарик. А это? (Лает.)
Баба-яга. Ах ты, дерзкий пес!
Шарик. Не поняла?
Баба-яга. Ты посмел мне сказать, что я любого голубя добрее? Так вот же тебе за это! (Лает.)
Шарик отвечает ей тем же. Некоторое время они лают яростно друг на друга, как псы, которые вот-вот подерутся.
(Внезапно обрывает лай.) Караул, грабят! (Исчезает.)
В избе мяуканье, фырканье, вопли, потом полная тишина.
Шарик. Воу, воу! Погиб наш котик! Воу!
Иванушка. Мне надо было бы полезть.
Медведь. Да разве ты в трубу пробрался бы? Это я, окаянный, во всем виноват. Зачем я живую воду в сундучке держал?
Федор. А мы-то стоим и с места двинуться не можем.
Шарик. Воу, воу! Уж так я ругал ее обидно, ангелом называл — и то не помогло. Воу, воу!
Василиса. Да погодите, может быть, он еще и жив и здоров. Кс-кс-кс.
Молчание.
Иванушка. Бедный котик!
Василиса. Постойте, погодите! Я забыла, что он даже и не понимает, что такое «кс-кс-кс». Кот строгий. Котофей Иванович!
Голос с крыши: «Мур!»
Медведь. Жив!
Шарик. Что же ты не идешь, сердце мне надрываешь?
Котофей (издали). Вылизываюсь. В саже вымазался.
Медведь. А мы думали, что ты погиб.
Котофей (издали). Нет, она меня было цапнула за хвост, да я отбился. (Прыгает с крыши, в лапах большой кувшин.)
Василиса. Этот кувшин, Миша?
Медведь. Он самый!
Баба-яга (в окно). Выдохлась вода, выдохлась, выдохлась!
Егорушка. Мама!
Василиса. А ну-ка, отойдите в сторонку, друзья.
Все отходят в сторону. Василиса подходит к кленам. Кувшин тщательно перевязан и закупорен круглым дубовым бруском. Когда Василиса вынимает брусок, из кувшина поднимается синее пламя.
Баба-яга. Горе какое, не выдохлась.
Василиса брызжет живой водой на клены. И тотчас же они исчезают в синеватом тумане. Глухо-глухо, как из-под земли, звучит музыка. Но вот она становится все явственнее, все веселее. Туман рассеивается. Клены исчезли. На поляне стоят два мальчика одного роста, они похожи друг на друга и на Иванушку. Они оглядываются растерянно, как будто только что проснулись, и вдруг замечают Василису. Они вскрикивают: «Мама!»
Василиса (обнимает их). Мальчики мои, мальчики!
Котофей. Радуйтесь, радуйтесь, теперь вас никто не посмеет тронуть.
Егорушка. Иванушка!
Федор. Братец! (Обнимает брата.)
Василиса. Дети мои, дети! Какими пропали, такими и нашлись! И на денек старше не стали!
Федор. Мама, мы больше не будем.
Егорушка. Мы теперь будем расти не по дням, а по часам!
Федор. Мама, идем, идем. Мы столько стояли на этой поляне...
Егорушка. Что ноги больше стоять не хотят. Прощайте, деревья-друзья, не обижайтесь, нам домой пора.
Деревья (шелестят негромко, но явственно). Прощайте, прощайте, братцы клены! Не обижайте нас! Не забывайте, что мы живые. Не разучитесь говорить по-нашему, когда домой вернетесь.
Федор. Никогда не разучимся!
Баба-яга. Кончится ли это безобразие! Стоят и радуются
