Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева

Предвидеть такой успех молодого художника было довольно сложно, поскольку его становление в искусстве происходило не благодаря, а скорее вопреки обстоятельствам: арест родителей во время необоснованных репрессий, годы войны, детский дом, служба в армии. Однако с отроческих лет ему сопутствовало искусство, словно вело по жизни, помогая подниматься по ступеням мастерства. И жизненными, и профессиональными вехами стали для него поступление в Московскую среднюю художественную школу в 1946 году, учеба на графическом факультете института имени В. И. Сурикова с 1959 года, начало работы по специальности в искусстве плаката, а с конца 1980-х годов и до наших дней «погружение» в сферу живописи.

В 1947 году на юного В. Вольфа эти визиты к великим людям своего времени, оставившим несомненный след в отечественной культуре, произвели сильное впечатление. Его поразила яркость индивидуальности и таланта каждого из этих столь разных людей и то, что их, несомненно, объединяло – преданность в служении искусству[383].

Но особенно запомнилось Виталию Вольфу общение именно с Сергеем Конёнковым. Уже в наши дни он вспоминает то радушие, гостеприимство, душевную теплоту, с какими встретил их Сергей Тимофеевич. Визит детей оказался для него неожиданностью. Скульптор принимал их как дорогих гостей, говорил с ними на равных, рассказывал о своих произведениях и новых творческих замыслах. Мальчиков поразили и размеры просторной мастерской[384], и множество скульптурных работ, исполненных во всевозможных материалах – дереве, мраморе, гипсе, о них им подробно рассказывал хозяин, сожалея, что из США удалось вывезти далеко не все произведения.

Особенно подробно в той беседе Сергей Тимофеевич говорил об идее и истории создания скульптуры «Освобожденный человек». Она была им закончена именно в то время, незадолго до визита юных художников, и представлена на суд зрителей в центре Москвы, на выставке в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

После экскурсии, проведенной по мастерской ее хозяином, детей усадили в гостиной на диковинные кресла и стулья «Лесной серии», и вместе с Сергеем Тимофеевичем и Маргаритой Ивановной они пили чай. Скульптор вновь долго беседовал с ними, а в заключение добавил, что пока в Москве чувствует себя одиноко, что приходят к нему посетители в мастерскую нечасто, и пригласил ребят навещать его.

Встреча с прославленным скульптором была бесценным подарком для начинающих художников, в том числе для Виталия Вольфа. Во время той памятной встречи он рассказывал Конёнкову о своих детских впечатлениях, а в наши дни пронзительно и остро писал о том же в своей книге «Одна отдельно счастливая жизнь»:

«Трудно найти в Москве более странный и унылый двор, чем двор дома № 15 по Мясницкой улице. Узкий каменный колодец глубиной в 7 этажей, куда даже летом редко заглядывает солнце. В свое время это был доходный дом, принадлежавший семье фарфорозаводчика Кузнецова… Первое четко сохранившееся воспоминание детства – обыск у нас в комнате и арест матери 17 ноября 1937 года… После тяжелых и ярких в своей отчетливости воспоминаний об обыске и уводе матери в памяти – долгий черный провал. Абсолютно ничего не помню, как будто я умер на какое-то время. Может быть, почти так и было на самом деле. Я остался с бабушкой в ее комнате (9,5 кв. м) – совершенно пустой, без шкафов, без книг, без занавесок. Бабушке было под семьдесят лет, она после ареста мамы почти не вставала с постели. Никто к нам не приходил – видимо, боялись. Зато помню, как уже летом, в жаркий день, получил от мамы первое письмо из ее лагеря. Помню, как бабушка плакала все время и повторяла: “Она жива! Она жива! Твоя мама не умерла, она жива!”»[385].

Во время тяжелой болезни бабушки Виталий был определен в детский дом, и события тех далеких дней также врезались в его память. Трагедии и драмы начала его жизни совпали со временем испытаний всей страны – временем Великой Отечественной войны:

«В детдом меня привезли две мои соседки по квартире. Они были в военной форме, и принимавший меня директор никак не мог понять, кем они мне приходятся»[386].

Новая светлая страница его жизни, контрастная сумраку испытаний военных лет и одиночества, началась в 1946 году, уже после окончания войны, когда вернувшаяся из лагеря мать решила отдать сына учиться в Московскую среднюю художественную школу, где он с воодушевлением занимался в течение 1946–1953 годов, все более увлекаясь искусством. Именно к этому периоду жизни начинающего художника относится его встреча с С. Т. Конёнковым.

В первые годы после возвращения из эмиграции Сергея Тимофеевича в его новой квартире-мастерской посетили односельчане, что было для него гораздо более дорого и важно, чем прием официальных делегаций. Говорили о Караковичах, о близких людях, живых и уже ушедших. Жители Смоленщины много не рассказывали о тяготах сурового военного и послевоенного времени, но и скупых слов, оброненных в ответ на настойчивые расспросы, для мудрого Сергея Тимофеевича было достаточно, чтобы понять, как непроста их жизнь, полная утрат, неизбывной скорби, памяти войны. Прощаясь, он вручил им тысячу рублей – значительную часть своих сбережений, чтобы могли жители родных Караковичей купить самое необходимое, помочь особенно нуждающимся. Тогда же скульптор решил, что при первой возможности съездит хотя бы ненадолго в родные места.

Сделать это было весьма непросто по ряду причин:

«В августе 1947 года я собрался навестить Караковичи. Говорили, что дороги разбиты войной и стали непроезжими, но мы отправились в путь. Ехали в сторону Рославля через Малоярославец, Медынь, Юхнов. Шла жатва. В лесах поспели орехи. В некоторых местах автомобиль наш с трудом выбирался из ям и колдобин, но в общем добрались успешно.

Прошедшая война на каждом шагу напоминала о себе. По обе стороны дороги многие деревья стояли со скошенными снарядами верхушками. На месте веселых деревень – поросшие бурьяном пепелища да уныло торчащие над землей «фасады» убогих землянок. Кое-где начинали строиться: государство давало для этой цели ссуду. Конечно, сначала строили домики бедные, маленькие: только чтобы жить.

Когда подъезжали к Екимовичам, вспомнил Ивана Михайловича Куприна – камнебойца. Сердцу дало толчок место, где на полотне строящейся дороги встретились мы и сошлись характерами. Ивану Михайловичу я многим обязан. Он учил меня жить, учил с юношеских лет ненавидеть несправедливость и презирать тунеядцев.

Когда я сейчас обозреваю прожитое и совершенное, я не могу не помянуть добрым словом этого своего учителя жизни.

По пути к нашей коненковской усадьбе проезжали то место, где была когда-то пчельня Егора Андреевича. Этот расстриженный монах научил меня читать и писать. Он