Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
Хрисанф Палыч чуть не лопнул от злости, но брага уже бродила, и свадьбу пришлось играть. Играли ее широко, пьяно, с тройками гривачей, с гармошкой.
Прошло несколько месяцев. Зубаха уехал в армию, молодая его жена осталась в доме свекрови.
Первое время все шло по-хорошему. Но вот как-то Зубаха получил треугольничек от сестры: «У Верки шуры-муры с Витькой Залесным».
— Ха, шуры-муры, — расхохотался Зубаха. — Трепотня.
Однако, переспав, настрочил письмо в родную Елань: объясни, дескать, женушка, что там болтают о тебе.
Ответ пришел такой:
«Вася, я пишу письмо, а весь платок будет мокрый от слез. А болтают, дорогой, вот что. Мама твоя работает караульщиком дневным на току, а Витька — весовщиком. И вот он пришел к нам. Мама была дома. И он ей говорит: «Тетя Наташа, иди карауль, я ухожу домой». И вот к окну подбегает твоя сестра и кричит: «Вить, ты чего сюда пришел. Я знаю, чего ты сюда ходишь». А мама говорит: «Не ори, я ведь дома». И вот с этого болтовня пошла».
Все чаще и чаще стала писать солдатская жена такие письма. Поздоровалась на речной переправе с парнем, пошутила — отчитайся, сходила в кино — тем более, посидела на скамейке у ворот с подружками, полущила семечки — отпиши. Зубаха не просто «внушил» жене «сорок бабьих запретов», позаимствованных у «святейшего» Хрисанфа Палыча, но он загнал птаху в клетку и приставил трех сторожей: мать, деда, сестру. Собственно, сделали это сами сторожа, а он, выросший в старой избе, где постоянно господствовал запах ладана, а с божницы глядели гречневые лики святых, он не посмел перечить.
Быть может, солдат Зубаха не любил жену?
Любил. Глубоко, нежно, преданно.
«Верочка, я только что получил от тебя два письма, — писал он, — и был так доволен, что сам себя не помнил. Верочка, знаешь, милая, когда получишь письмо, кричишь на всю казарму: «Радость, ребята, жена прислала письмо и карточку!» И все подбегают смотреть. Когда кому-нибудь пришлют письмо или карточку, мы смотрим друг у друга, все читаем».
Здесь все было чистой правдой, кроме одного: Зубаха не кричал на всю казарму (это он лишь наблюдал), он ликовал в душе, а это свое счастливое ликование подавлял и прятал. Так хотели мать и Хрисанф Палыч.
— Не открывай, Васютка, своего сердца и свои думы чужому человеку, — наставлял дед. — Особенно, если насчет Верки. Ну, если сказался женатиком, это еще куда ни шло. А вот что она незаконная — молчок. Я уже писал тебе: растрясут тебя за это, как худой тюфяк, могут засудить, могут дать тюрьму. А потом, Вася, не гневи своих кровных, не хоти на себя проклятья, аминь.
Чтобы провести разделительную борозду между наукой и религией, иногда ссылаются на такое изречение: для науки только истина свята, для религии только святое — истина.
Только святое — истина! Истина то, что идет от религиозных понятий. Верь им, они не нуждаются в земных доказательствах.
Зубаха был пленником этой старозаветной догмы. Он верил. Внутренне протестовал, терзался, но верил. Набрался мужества и похоронил червленый крестик в реке, однако не в силах был сбросить с себя тяжкий груз темных предрассудков. Он не гневил своих кровных, бежал от проклятья, отводил руку участия и помощи, которую подавали ему верные друзья-однополчане. Обманул ложным заверением капитана Ордынцева. Отказался от опоры в коллективе и рухнул.
Но вернемся в судебный зал. Председательствующий извлек из пакета письмо и читает его вслух:
— Вася, у нас погода сейчас очень плохая, шли целыми днями дожди. Свою картошку мы не выкопали, не успели. А сейчас выпал снег. А не выкопали потому, что Верка ходила к матери на «помочь», была там четыре дня.
Что это за письмо?
Ложный донос! Фальшивка!.. Письмо, продиктованное матерью Зубахи, а писала его сама Вера, жена солдата. Вера порочила Веру, кляла ранний снег, хотя за окном сияло щедрое солнце бабьего лета, горевала о погибшей картошке, а картошка, перебранная по штуке ее же руками, уже улеглась на зимовку в сухое теплое подполье. Неправды перед Василием, самообличения и самооговора требовала свекровь, требовал дед Хрисанф. Ядом неправды было пропитано все письмо, от первых его строк, где мать уверяла сына, что женушка его живет в довольстве, катается, будто «оладышек и меду», до последней точки.
Вера сознавала, что все это идет к одной цели — изгнать ее, безбожницу, отказавшуюся надеть подвенечное платье, из дома свекрови, оторвать от мужа-солдата, сломать их счастливое супружество. Сознавала, боролась, но сдалась. Написала все, что от нее требовали, и так, как требовали. А сама тут же, в ночь, собралась и покинула немилый дом, ушла к матери в соседнюю деревню.
Теперь воспроизведу то, что сказал прокурор в своей обвинительной речи:
— Призванный в армию Зубаха тронулся в путь из далекой Елани с крестом на шее и с замком на душе. Креста не стало. Одно одолел Зубаха, другое одолело его. В 17 часов 30 минут 21 ноября текущего года подсудимый, как сказано в обвинительном заключении, исполняя обязанности часового, пытался выстрелом из карабина прострелить себе правую руку. И только потому, что он был одет в толстый бараний тулуп, а стреляя, берегся, избегал тяжелого ранения, имея целью повредить мягкие ткани предплечья, пуля, пронизав тулуп и шинель, лишь обожгла бицепс, прочертив на нем внешний след.
В ходе дознания Зубаха пошел по нечестному пути и на первом допросе излагал события таким образом, будто выстрел получился случайно. Однако наука так далеко ушла в своих, достижениях, что случайное саморанение можно отличить ныне от предумышленного, преступного с такой же категорической определенностью, с какой здоровый человек отличает черное от белого. Будучи уличен, Зубаха признался. Увесистый лабазный замок разъял свои клешни и пал. Мы увидели душу обвиняемого, которую он так ревниво оберегал от постороннего внимания. И что же сказала нам эта душа?
За выстрелом Зубахи стояла цель: получить отпуск по болезни, побывать дома, уладить семейные дела. Думаю, что улаживать их действительно следовало. Но для этого есть законный, уставной порядок, общий
