Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
Правда, из парижских донесений Маркова Александр I должен был извлечь невыгодное впечатление: посол подчеркивал «странный тон первого консула» в разговорах с ним и «замашки Талейрана», а Александр признавал в ответ, что их породили «страшные успехи оружия французского и добровольные или принужденные угождения разных Дворов». Еще отправляя Маркова в Париж на переговоры, император допускал мысль: «Если первый консул Французской республики по-прежнему будет действовать так, что поддержка и укрепление его власти будет зависеть от распрей и волнений, которые сотрясают Европу, […] если он позволит революционному потоку увлечь себя, […] при таком порядке вещей мои хлопоты по восстановлению всеобщего спокойствия могут получить лишь слабую поддержку»[233].
Тем не менее признание Александра I, что Наполеон может и далее продолжать агрессивную внешнюю политику, еще отнюдь не обещало будущую конфронтацию. Напротив, у России были все возможности избежать ее даже в случае обострения европейских конфликтов. В этом духе постоянно высказывался Лагарп, который сразу после своего отъезда из России писал царю: «Политика Первого Консула приведет, кажется мне, к новым столкновениям. Как бы там ни было, интерес России в том состоит, чтобы выжидать и ни против правительства французского, из кого бы оно ни состояло, ни против прочих держав ничего не предпринимать такого, чем себя компрометировать можно»[234].
Лагарп надеялся, что Россия в силу географической удаленности, а также благодаря своим огромным ресурсам, территории, политическому авторитету сможет длительное время оставаться недосягаемой, свободной от вовлечения в европейские дипломатические споры и сохранять мир, столь нужный стране и самому Александру I для проведения намеченных им реформ. И эта позиция разделялась многими в окружении российского императора. Еще 13 августа 1801 года, в программной записке по внешней политике, доложенной на заседании Негласного комитета, граф В. П. Кочубей заявлял: «Наше положение дает нам возможность обойтись без услуг других держав, одновременно заставляя их всячески угождать России, что позволяет нам не заключать никаких союзов, за исключением торговых договоров». Кочубей здесь развивал слова, которые Александр I произнес ранее перед друзьями: «Нам не нужно ни с кем иметь союзов, мы в них не имеем надобности»[235].
Кочубей сменил Панина на посту управляющего Коллегией иностранных дел и получил возможность претворять эти идеи в жизнь – тем более что десятилетие непрерывных кровопролитных революционных войн наконец подошло к концу. С подписанием 25 марта 1802 года между Англией и Францией Амьенского договора, тут же названного «вечным миром», воюющих стран в Европе больше не осталось.
Поэтому вполне естественным было желание Александра I надежнее гарантировать этот мир путем личного сближения с Наполеоном. Ту же мечту лелеял и Лагарп, поэтому в день его отъезда в Париж, 7/19 мая 1802 года, Александр I доверил своему учителю передать личное письмо «гражданину первому консулу Французской республики». Возможно, российскому императору доставило особое удовольствие самому написать такой адрес на конверте! Подчеркнем, что это не было началом переписки Александра I и Наполеона, они уже обменивались официальными посланиями, но данное письмо носило подчеркнуто личный характер: Александр выражал в нем надежду «между двумя правительствами нашими установить сношения более тесные и устранить все, что сему повредить может»[236].
Однако, оказавшись в Париже в июле 1802 года, Лагарп столкнулся с последствиями недавно проведенного референдума о наделении Бонапарта пожизненными полномочиями и подготовкой к принятию новой редакции конституции (так называемой Конституции X года), которая закрепляла фактический режим единоличного правления Наполеона во Франции. В письмах к Александру швейцарский республиканец обличал «нового Карла Великого», который грезит исключительно о том, чтобы стать родоначальником династии, упрочить свою власть «на обломках свободы» и включить в состав «империи галлов» как можно больше народов и провинций. Поэтому Лагарп отказался передать Бонапарту послание российского императора – напротив, Александр I получил от Лагарпа антинаполеоновскую брошюру, запрещенную французской цензурой, «Об истинном смысле национального голосования о пожизненном консульстве», в которой уже предсказывалось скорое превращение Бонапарта в императора.
Несмотря на эти предсказания, перед Александром I все равно оставался вопрос: как строить дальше внешнюю политику в стремлении к прочному миру, поддерживая баланс сил и интересов в Европе? Тяжелое испытание для этого представлял Германский вопрос. По Люневильскому миру 1801 года к Франции присоединялись ранее входившие в Священную Римскую империю германской нации земли на левом берегу Рейна. При этом многие владетельные дома – включая и те, что совсем не участвовали в революционных войнах – несли потери и, соответственно, рассчитывали на компенсацию убытков («индемнизацию»). Характер и размер этих компенсаций должны были утвердить Франция и Россия, поскольку обе эти державы в силу Тешенского договора 1779 года приняли на себя обязательства гарантов в вопросах территориальных споров внутри Германии.
План индемнизаций был окончательно согласован дипломатами в июне 1802 года[237]. По сути дела, это был французский план, основанный на блестящей идее Наполеона использовать для компенсаций земли духовных феодалов, а также «вольных имперских городов», которые передавались в подчинение различным немецким князьям. Отношения, установленные Францией с большинством крупных государств, входивших в империю, в особенности с Баварией и Пруссией, позволяли дипломатии Наполеона напрямую договариваться с ними о размере компенсаций, которые зачастую многократно превосходили потери этих государств, что заставляло тех чувствовать себя обязанными Франции и ставило их в положение ее естественных союзников-сателлитов внутри Германии. Реверанс в сторону России был сделан лишь в том, что в статусе повышались (с некоторым приращением территорий) государства, чьи династии были связаны близкими родственными узами с Российским императорским домом, – Баден и Вюртемберг.
Российская дипломатия, а затем и Александр I утвердили этот план, хоть и понимали, что он «не совсем отвечает видам России». Но эта сознательная уступка Бонапарту была принята ради скорейшего и успешного завершения дела по переустройству Германии – как пишет князь Чарторыйский, «желая дать Франции новое доказательство своих миролюбивых намерений». Тем самым стороны действительно избежали тогда углубления споров и разногласий, но в то же время Россия допустила резкое усиление влияния Франции на ряд немецких государств.
Возникло и другое важное следствие: отныне Россия напрямую была вовлечена в Германский вопрос, ведь итоговое решение об индемнизациях утвердили на заседании Рейхстага в Регенсбурге 25 февраля 1803 года в присутствии французского и русского посланников, а это значило, что России вновь доставалась роль гаранта мира и спокойствия в Германии – мира, который очень скоро будет нарушен.
Тем самым, произошел отход от принципа «свободы рук» и невмешательства России в дела большой европейской политики. Надо сказать, что и сам Александр I давал основания упрекать себя в отступлении от им же принятых принципов. Речь идет о личном дебюте императора на международной арене,
