Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
Общая неудача Панина, его неспособность добиться доверия к своим действиям вытекала из особенностей его характера. Современники оставили весьма своеобразный портрет: «Это был человек крутой, прямолинейный, с непомерно развитым честолюбием, с ледяною внешностью; при одном взгляде на его высокую, сухую фигуру, с неподвижным лицом и резким, холодным взглядом многие чувствовали к нему антипатию». Среди «молодых друзей» больше других против Панина был настроен граф В. П. Кочубей, полагавший, что «Людовик XVIII не имеет эмигранта, более его запальчивого», и что Панина скоро потребуется «унять». Но и близкие товарищи Панина, князь А. Б. Куракин и граф С. Р. Воронцов, разделявший приверженность к «английской партии», очень быстро вступили с ним в разлад и способствовали его падению.
Однако Панин быстро справился с главной возложенной на него задачей – им была заключена в Петербурге союзная конвенция с Англией от 5/17 июня 1801 года, снявшая угрозу войны между странами, где Россия сделала уступки, приняв ряд английских условий в области охраны нейтралитета торговых судов. Для урегулирования англо-русских отношений Александр I пошел и гораздо дальше, а именно полностью отказался от российских притязаний на остров Мальта – важнейшую военно-морскую базу в Средиземном море, в тот момент оккупированную англичанами. Александр I не стал принимать звание гроссмейстера Мальтийского ордена, которое носил Павел I, приказал исключить Мальту из списка губерний Российской империи (где она находилась в 1799–1801 годах) и убрать ее знак с большого российского государственного герба. За собой он оставил только звание «протектора Мальтийского ордена», которое не имело политической власти, но лишь обозначало стремление Александра «восстановить орден в древнее его достояние».
Столь же осторожно подошел молодой император к проблеме расширения Российской империи на юге. Павел I обнародовал 18 января 1801 года Манифест о присоединении Грузии к России, но Александр I не спешил приводить его в действие. 11 апреля он вынес этот вопрос на Государственный совет, предупредив его членов через Беклешова о своем «крайнем отвращении принять это царство в подданство России, почитая несправедливым присвоение чужой земли»[229]. Вельможи же в Совете считали присоединение Грузии прямым продолжением политики Екатерины II в Закавказье, в частности Персидского похода 1796 года, и, естественно, поддерживали его. Александр после долгого обмена мнениями вынужден был согласиться, пойдя здесь на уступку партии Зубовых. Как показало дальнейшее, опасения императора имели под собой все основания, поскольку это решение стало главной причиной новой русско-персидской войны, которая началась весной 1804 года и стала первой войной, в которую Россия вступила при Александре I.
Но был вопрос, в котором Александр I в середине 1801 года действовал по собственной инициативе. Он искал сближения с Францией и лично – с ее первым консулом Наполеоном Бонапартом. Это в полной мере отражало симпатии молодого императора к принципам Французской революции и осуждение попыток Европы подавить «свободу нации». Наполеон для него тогда еще выступал олицетворением революционных достижений, отстаивания прав человека и др., и Александр не отдавал себе отчета, на какой путь встал первый консул, выстраивая в стране авторитарный режим после проведенного им переворота 18 брюмера (9 ноября 1799 года).
Наполеон тоже был очень заинтересован в союзе с Александром I. Это показали, в частности, обстоятельства отъезда Лагарпа из Парижа в 1801 году. Швейцарец должен был обратиться за разрешением к министру полиции Жозефу Фуше. Тот немедленно вызвал Лагарпа к себе для личного доверительного разговора и передал просьбу первого консула, чтобы Лагарп содействовал как можно более тесному его сближению с российским императором. Фуше даже готов был везти швейцарца в Сен-Клу, тогдашнюю резиденцию первого консула, где Наполеон сам бы высказал Лагарпу свои пожелания. Учитель Александра, впрочем, отказался давать какие-либо обещания: он считал, что должен сохранять «искренность и непредвзятость» в отношениях с обоими главами государств, но был согласен с мыслью о том, что крепкий союз Александра и Наполеона стал бы величайшим благодеянием для всей Европы. Лагарп процитировал позже в письме к Александру слова, сказанные им в том разговоре: «Судьба поставила во главе двух могущественных наций Европы двух мужей, имеющих идеи либеральные, дабы участь несчастного человечества облегчить, и свершится сие, если смогут они меж собой договориться»[230].
А еще до приезда Лагарпа в Петербург сюда прибыл Жерар Дюрок – первый адъютант Наполеона и очень близкий к нему человек, которого тот даже называл своим личным другом. 7 мая 1801 года Дюрок был представлен Александру I и получил у него на редкость радушный прием, а затем в своих письмах к Бонапарту высказал немало комплиментов в адрес молодого российского императора. По словам Дюрока, Александр встретил его со словами: «Я бы очень желал сговориться непосредственно с первым консулом, честный характер которого мне хорошо известен, не прибегая к помощи многих посредников, всегда опасных». Здесь впервые встречается черта Александра I, которая станет ключевой в его внешнеполитических действиях, – император уверен, что именно его собственные усилия, минуя дипломатов, необходимы для налаживания международных отношений и сохранения мира. Что касается политических устремлений Александра I, то когда Дюрок высказался о перспективах расширения Российской империи на юг, в продолжение политики Екатерины II, молодой император горячо возразил: «Мне лично ничего не нужно, я желаю только содействовать спокойствию Европы»[231].
Разумеется, попытки Александра I вести внешнюю политику независимо от Коллегии иностранных дел не нравились графу Панину, и еще больше раздражал вельможу приезд Лагарпа. Панин попытался воспрепятствовать этому, запретив русским посольствам выдавать швейцарцу въездные документы в Россию, но вынужден был отступить перед его упорством увидеть ученика (Лагарп получил паспорт для въезда в Россию непосредственно на границе). Не веря в непредвзятость швейцарца, Панин был уверен, что тот едет в Петербург с инструкциями от Наполеона. В письме к графу С. Р. Воронцову Панин с раздражением писал: «Поверьте мне, что сей человек будет управлять своим воспитанником и не допустит к нему верных сынов отечества»[232].
Неудивительно, что приезд Лагарпа ускорил падение Панина, ибо швейцарец не скрыл от Александра устроенные ему в пути трудности и вообще свое отрицательное отношение к этому вельможе. Непосредственным же поводом к удалению Панина послужило его участие в том, что Дюрок не был допущен в Москву на церемонию коронации и вынужденно уехал во Францию. 30 сентября 1801 года вице-канцлер был отпущен в бессрочный отпуск и больше уже на государственную службу вернуться не смог.
А за 4 дня до этого, 26 сентября / 8 октября, в Париже французским министром иностранных дел Шарлем-Морисом де Талейраном и русским послом графом Аркадием Ивановичем Марко'вым был подписан мирный договор. Согласно ему Российская империя устанавливала равноправные партнерские отношения с Французской республикой (что с точки зрения международного права означало признание Россией результатов Французской революции!), впрочем, без создания какого-либо союза и лишь давая обязательства отказываться от помощи ее противникам. Непосредственным следствием договора становилось дипломатическое
