Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

издал именной указ Сенату, где не только разъяснялось, что никакие права дворянства не были нарушены прежним постановлением, но и одновременно заявлялось, что сенатское право представления относится только «к существовавшим уже законам», но не касается «вновь изданных и подтвержденных» императором законов. Александр хотел даже включить в текст указа выговор Сенату за его вмешательство в дела Военного ведомства, но члены Негласного комитета удержали императора. Прямым следствием мартовского указа стало то, что Сенат впредь больше никогда не делал замечаний на министерские доклады на Высочайшее имя, тем самым право контроля за министрами, которое торжественно ему было даровано 8 сентября 1802 года, на деле оказалось иллюзорным. В связи с этим фактически теряло смысл и рассмотрение министерских отчетов (оно и так происходило в Сенате с большим опозданием), ибо опротестовать их было невозможно, если все текущие действия министров были уже одобрены императором и на них нельзя было делать сенатские представления.

Характерно, что Лагарпа, который, находясь в Париже, очень быстро узнал об этой истории, чрезвычайно обеспокоило существование «сенатской оппозиции». Он всячески (как делал и в период своего пребывания в Петербурге) указывал ученику на необходимость сохранения твердой самодержавной власти для того, чтобы «творить добро», а также на слабость его министров, которые не способны верно обосновывать и отстаивать подготавливаемые ими самими решения. Александр I ответил Лагарпу 7 июля 1803 года, но, достаточно подробно касаясь каких-то мелких вопросов из их переписки, полностью уклонился от обсуждения с учителем «сенатского инцидента», сославшись на то, что Лагарпу его представили в неверном свете. Такое умолчание со стороны Александра I кажется весьма красноречивым.

К моменту написания этого письма истекло уже больше двух лет царствования Александра I и два года подготовки реформ в Негласном комитете, который, впрочем, на втором году своего существования собирался очень редко. После создания министерств основное рабочее время Александра I было посвящено его персональной работе с министрами один на один или в Комитете министров – новом органе, в котором председательствовал император, а решались дела, требовавшие согласования различных министерств. Именно сюда с 1803 года переносится обсуждение важных политических вопросов из Государственного совета (который утрачивает свое прежнее значение), но в отличие от последнего Комитет министров созывался нерегулярно и являлся вспомогательным органом для императора в разрешении возможных пересечений между ведомствами, при том что Александр I предпочитал большинство вопросов решать тет-а-тет с конкретным министром. Все это означало централизацию и бюрократизацию управления Российской империей, которую можно счесть одним из основных фактических результатов реформ начала царствования. Но одновременно это не спасало Александра I от «министерского деспотизма» (против которого его прежде не раз предостерегал Лагарп), ибо механизмы контроля за деятельностью министров, по идее врученные Сенату, были ослаблены самим же императором. «Молодые друзья» чувствовали, что такая система не способна к согласованному продвижению вперед в деле реформ: «Нет никакого единства. Министры ненавидят друг друга и плетут интриги, а то согласие, которое так необходимо для управления, не существовало ни на мгновение»[228].

Но, как мы видели, в окружении Александра I при начале реформ не было единства не только между министрами – царь был вынужден постоянно лавировать и искать компромиссы с «екатерининскими стариками», при том что его личные взгляды на свободу и конституционный порядок зачастую расходились со взглядами его друзей из Негласного комитета, а те ревновали царя к Лагарпу, пренебрегая его политическим опытом. Зачастую положение личного друга Александра могло кардинально воздействовать на результат реформы, как показало влияние Паррота на устройство российских университетов, но это не снимало дальнейших противоречий при реализации реформы министрами и т. д. Именно обилие внутренних противоречий, заложенных в так называемые «либеральные реформы» Александра I, обусловило то, что их развитие почти сразу затормозилось, а результаты не приводили к какому-либо явному прогрессу в ближайшей перспективе. Император, несомненно, чувствовал это и постепенно переключался с вопросов внутренней политики на то, что, как ему казалось, дается ему легче и быстрее приведет к заметным достижениям, – на международные дела.

Глава 9

Туманы Германии

По своему складу характера и воспитанию Александр I был миролюбивым человеком, никогда не стремился вести войска в походы и предаваться завоеваниям, в этом отношении ничем не напоминая греческого героя, Александра Македонского, имя которого носил по воле своей бабушки. Именно поэтому к внешней политике Екатерины II Александр относился с явным осуждением – ему претило расширение границ империи и международные интриги, направленные на подавление свободолюбивых народов.

И тем не менее значительную часть александровского царствования Россия провела в войнах, в том числе в тяжелейшем противостоянии с наполеоновской Францией. В какой мере участие Александра I в этих конфликтах оказалось неизбежным? Был ли он вынужден вести войну из-за каких-то не зависевших от него обстоятельств, или это было вызвано его личной позицией и собственными представлениями о месте России в европейской и мировой политике? Ответы на эти вопросы следует начать с оценки первых шагов, которые Александр I предпринял на международной арене.

Только что вступившему на престол Александру I пришлось иметь дело с теми внешнеполитическими отношениями, в какие страну поставил его отец, император Павел I. Но Александр смог достаточно быстро освободиться от этого наследства и обеспечить полную самостоятельность своих действий.

В марте – апреле 1801 года России еще угрожала война с Англией, а после вскрытия льда на Финском заливе в Петербурге опасались приближения английского флота и даже повторения того, что англичане только что проделали с Копенгагеном, столицей Дании (союзницы России по созданной Павлом I лиге вооруженного нейтралитета), а именно ожесточенного артиллерийского сражения с угрозой бомбардировки города. В этой ситуации одним из первых своих распоряжений Александр I вернул на службу вице-канцлера графа Никиту Петровича Панина, которому было представлено единоличное руководство Коллегией иностранных дел (другие члены коллегии, вице-канцлер князь Александр Борисович Куракин и граф фон дер Пален исполняли свои обязанности лишь номинально).

Граф Панин в какой-то мере также являлся для Александра I частью павловского наследства, несмотря на то, что он, как помним, принял самое активное участие в заговоре против Павла I, что сильно влияло на его отношения с новым императором. Панин выступал сторонником союза России и Англии в борьбе с революционной Францией и со временем полностью перешел на проанглийские позиции во внешней политике; когда же Павел I решил порвать с Англией, это стоило Панину его поста. Сейчас он вернулся в Коллегию иностранных дел с прежними взглядами. Пожалуй, за все царствование Александра I Панин представлял собой единственного главу внешнеполитического ведомства, который стремился самостоятельно руководить международными делами, не принимая во внимание личные предпочтения императора. Краткость пребывания Панина в своей должности показала, что Александру I такой человек для внешней политики не