Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
Окончив гимназию, Михаил, как и старшие братья, поступил в университет, на юридический факультет, а окончив и его, пошел на государственную службу — служил податным инспектором в Ефремове и Алексине (1890–1892), Серпухове (1892–1894), Угличе (1894–1898). Дочь вспоминает, что служба «с каждым годом все больше его тяготила. Уже тогда он начал писать небольшие повести, статьи и рассказы для детей, но пренебречь казенной службой, дававшей верный заработок, не решался. Впоследствии он не переставал сожалеть о том, что не воспользовался советом Антона Павловича сразу и целиком посвятить себя литературе».
О чем же писал Михаил Павлович?
* * *
Пожалуй, наиболее обсуждаемым произведением Михаила Чехова стала повесть «Синий чулок», вышедшая в 1904 году. Мы знакомимся с ее героиней в один из самых трудных моментов ее жизни: «Софье Михайловне было ужасно стыдно. Она дала понять доктору Заречному, что увлечена им. Он строго посмотрел на нее и, не ответив ни слова, как будто обиженный, уехал домой». Софья лишь самую чуточку старше Татьяны Лариной, как и Татьяна, живет в провинции, в усадьбе своей матери, и, как Татьяна, влюблена в первый раз: «Заречный приезжал к ним иногда в свободные часы, и Софье Михайловне казалось, что он приезжал только для нее одной, но всякий раз он держал себя с нею как-то замкнуто, точно боясь ее, и ей хотелось ободрить его, закричать ему, что бояться нечего, что он желанный гость, что здесь, быть может, их общее сказочное счастье. Но он уходил в себя, и она никак не могла проникнуть в тайники его души. Он уезжал домой, она провожала его, а затем бегом бросалась через весь сад на горку, чтобы только увидеть, как он проедет на тарантасе или верхом по озимому полю и скроется за березовым леском. Глядя на этот лесок, она долго просиживала на скамейке на горке, мечтая о нем, о себе, о своей будущей жизни, и ее наполняли счастье молодости и сладкое чувство первой любви. Спускались вечерние сумерки, ароматы и звуки вечера становились сильнее, а она все сидела и вдруг, закрыв лицо обеими руками, начинала плакать. Ей было стыдно своих слез, но она не старалась сдерживать себя и, наплакавшись, уходила домой. В столовой в это время уже кипел самовар, и ее мать, Марья Андреевна, сидела у стола и, быстро семеня пальцами и глядя по-старушечьи поверх очков, вязала чулок в ожидании детей к чаю».
Помните?
Смеркалось; на столе, блистая,
Шипел вечерний самовар,
Китайский чайник нагревая;
Под ним клубился легкий пар.
Разлитый Ольгиной рукою,
По чашкам темною струею
Уже душистый чай бежал,
И сливки мальчик подавал;
Татьяна пред окном стояла,
На стекла хладные дыша,
Задумавшись, моя душа,
Прелестным пальчиком писала
На отуманенном стекле
Заветный вензель О да Е.
И дальше:
Был вечер. Небо меркло. Воды
Струились тихо. Жук жужжал.
Уж расходились хороводы;
Уж за рекой, дымясь, пылал
Огонь рыбачий. В поле чистом,
Луны при свете серебристом,
В свои мечты погружена,
Татьяна долго шла одна.
Шла, шла. И вдруг перед собою
С холма господский видит дом,
Селенье, рощу под холмом
И сад над светлою рекою.
Она глядит — и сердце в ней
Забилось чаще и сильней.
Так начинали в XIX веке провинциальные романы Пушкин, Тургенев, Гончаров, и конец их всегда светлый и печальный. Героя и героиню разлучало какое-то роковое, но неясное, смутно угадываемое несовпадение, сила судьбы.
И как пушкинская Татьяна, тоскующая Софья Михайловна отправляется в Москву. Но не «на ярмарку невест». Потому что сейчас уже наступил новый, XX век, и Софья едет Москву, чтобы поступить на акушерские курсы. Удастся ли ей завоевать сердце своего любимого, став настоящим «синим чулком»?
* * *
В следующем году вышла еще одна повесть — «Сироты». Ее герои — семья мелких лавочников из провинции, ведущая жизнь, очень похожую на жизнь Чеховых в Таганроге. Они не нищенствуют, но все время живут на грани разорения, и любая перемена кажется им переменой к худшему. И действительно, как бы они ни пытались изменить и наладить жизнь, она все равно остается для них мачехой, а не матерью. И им грустно. «Вот мы все трое, — думал он, — как неумно рождены, как неумно прожили и как неумно заканчиваем свою жизнь! Наш отец для чего-то переписался из крестьян в мещане, отказался от земли, для чего-то родил нас, быть может, даже в пьяном виде, для чего-то пустил меня и брата по торговле и сестру выдал замуж за нелюбимого человека. И, вырванные с корнем из своей среды, мы старались завоевать себе жизнь в городе, и пока бились и завоевывали, к нам подкрадывались старость и болезни, и в результате — одно разочарование. Мы устали, изболелись душой и все-таки не создали для себя того закала, той способности бороться, которою обладали бы, если бы оставались в крестьянах. Мы полезли в среду этих тупых, самодовольных Щеклеевых, но у нас не хватило ни мужества, чтобы обмеривать, ни жестокости, чтобы упиваться властью над беззащитными женою и детьми!»
* * *
Рассказ «Неприятность» написан под впечатлением смерти Павла Егоровича — отца братьев Чеховых, он о том, как тесно сцеплены жизнь и смерть, как бессмысленна судьба отдельного человека, но она обретает смысл, если осознать ее как часть мироздания. Именно об этом — последние абзацы рассказа:
«Послышалось робкое покашливание в кулак. Александр Иваныч поднял голову и увидел Фрола.
— Что, Фрол? — спросил он его.
— Насчет посева, Александр Иваныч, — ответил он. — Будем завтра сеять али нет?
— Да чем сеять-то, голубчик?.. Семян ведь нет, да и денег у меня… нет тоже. Оставим до ярового. Почему непременно рожь?
— Что вы, что вы, барин!.. Нас куры засмеют! Нешто это можно? Давайте посеем ту, что мужики за долг отдали.
— Да ведь ей, кажется, лет пять или шесть… Взойдет ли?
— Взойдет! Чего ей зря-то лежать? Посеем!
Фрол повернулся по-солдатски и ушел. Александр Иваныч прошелся по кабинету.
„Вот оно, решение вопроса, — подумал он. — Целые годы лежала рожь в закроме неподвижно, и вот по капризу какого-то Фрола она будет призвана к жизни, будет расти, куститься, ее
