Нацисты в бегах. Как главный врач Освенцима и его соратники избежали суда после жутких экспериментов над людьми - Бетина Антон
Я никогда бы не подумала, что Танте Лизелотта заработала 45 000 долларов на сделке с израильтянами, которых Менгеле боялся больше всего на протяжении всей своей жизни в бегах. Для меня это было совершенно удивительно.
Один момент оставался для меня непонятен. Если ей нужны были деньги, то почему она просто не сдала Менгеле, за голову которого обещали выплатить больше трех миллионов долларов? Я обратилась к своим записям, сделанным после нашей первой беседы, и только тогда смогла понять, почему Лизелотта не соблазнилась на многомиллионное вознаграждение. Помимо многочисленных угроз, были и те, кто ее поддерживал. Они говорили: «Некоторые люди не продаются». Ей льстили эти комментарии. «Я чувствую определенную гордость, понимаете?» – спросила она меня. В глубине души Лизелотта считала себя верным человеком, и, по ее логике, просить деньги у израильтян имело смысл, а передавать друга властям – нет.
У меня оставались и другие вопросы, и я надеялась получить на них ответы. Во время нашего разговора она сказала: «Много денег поступает до сих пор».
«Как так? Он же мертв», – в недоумении спросила я.
Она ответила: «Даже сейчас».
«Вы имеете в виду, что есть вещи, о которых люди не знают? Это так?» – не сдавалась я.
Она подтвердила: «Я знаю, но я не скажу. У меня с ними сделка… это серьезно».
Очевидно, что тогда она решила не делиться со мной всеми своими секретами, но один из них мне удалось обнаружить в секретных файлах «Моссада». Что еще она скрывала?
Признаюсь, что после нашего первого разговора о Менгеле я больше не хотела с ней общаться. Только те, кто неоднократно получал зловещие угрозы, могут понять, что я почувствовала. Я создала для себя своего рода эмоциональный щит и решила продолжать исследования, никогда больше не приближаясь к Лизелотте. Но все оказалось не так просто. У меня оставались вопросы без ответов, и я не могла побороть свое любопытство. В голове постоянно всплывали ее уклончивые фразы: «Многое, очень многое еще никому не известно… Я знаю».
В 2022 году я решила снова связаться с ней и много раз звонила на ее номер, однако никто не отвечал. Тогда я стала каждый день читать новостную газету лютеранской церкви, чтобы узнать, не появилось ли ее имя в некрологах – когда мы впервые заговорили об этом деле, Лизелотте было больше девяноста. Я попросила друга помочь мне со звонками, но он тоже ничего не добился. Стало понятно, что нужно снова ехать к ней домой, хотя я откладывала это до последнего. Наконец, набравшись смелости, я отправилась к ней в субботу утром. Мне было не по себе, так как я не знала, что меня ждет, а обращаться к людям с болезненными вопросами никогда не бывает приятно.
Еще не выйдя из машины, я заметила, что фасад дома выглядит совершенно иначе: таунхаус 1970-х годов превратился в типичный современный дом. После моего звонка дверь открыли быстро. Я спросила по поводу Лизелотты, и молодая женщина поинтересовалась, кто я такая. Я объяснила, что являюсь ее знакомой, на что женщина ответила, что ей очень жаль, но Лизелотта умерла несколько лет назад. Я спросила, знает ли она когда, и она ответила: «Думаю, в 2018 году». Оказывается, Лизелотта умерла всего через несколько месяцев после нашего разговора.
Тогда я решила обратиться к детям Лизелотты, Сабине и Андреасу: они близко общались с Менгеле и называли его дядей. Возможно, у них найдутся для меня ответы. Сабина любезно ответила на мою просьбу об интервью, однако от разговора отказалась. Она с пониманием отнеслась к моему интересу, однако они с братом предпочли хранить молчание, считая, что родители уже дали полиции всю необходимую информацию. Как я уже успела выяснить, Лизелотта рассказала далеко не все. Если не появятся новые секретные документы, все, что она знала о деле Менгеле, окажется в итоге похоронено вместе с ней.
Когда я ребенком и ездила из школы домой на автобусе, люди на автобусной остановке часто приветствовали нас тем самым нацистским возгласом. Они не были неонацистами, а мы и подавно. Они просто находили забавным ассоциировать с нацизмом всех, кто хоть как-то связан с Германией. Будучи этнической немкой, я всю жизнь слышу подобные бессмысленные шутки. Из-за этих ложных ассоциаций некоторые знакомые из немецкой общины спрашивали, зачем мне писать книгу на тему, которая может вызвать еще большее предубеждение. Дело в том, что предрассудки возникают из одного места: невежества.
Тема Менгеле действительно обросла невежеством. Его имя подпитывало спекуляции, теории заговора и фальшивые новости. Неудивительно, что охота за ним столкнулась со столькими препятствиями. На протяжении многих лет многие люди утверждали, что видели его в разных уголках мира даже после его смерти. Менгеле даже обвиняли в высокой рождаемости близнецов в Кандиду-Годой, городке с немецким населением в штате Рио-Гранде-ду-Сул. Ходили слухи, что в 1960-х годах он приезжал в этот город, чтобы проводить эксперименты над женщинами. Потребовалось генетическое и историческое исследование населения, чтобы выяснить, что он не имел никакого отношения к этому явлению; более того, оно было зарегистрировано в Кандиду-Годой по крайней мере с 1930-х годов, до начала Второй мировой войны [344].
Эти фантазии и преувеличения уводят от вопросов и соображений, действительно имеющих значение: этика медицинских исследований и практики; опасность крайне правой идеологии; ошибочность биологического расизма; важность наказания преступников, совершивших военные преступления и преступления против человечества; возмещение ущерба жертвам; идея добра и зла. Самый важный и пронзительный урок дают люди – обычные люди из плоти и крови, – пострадавшие от рук Менгеле. Даже когда стало ясно, что добиться справедливости уже невозможно из-за смерти Менгеле, они продолжали бороться, чтобы понять, что с ними сделали.
Представительница близнецов, пострадавших от Менгеле в Израиле, полька Йона Лакс, рассказала мне, что в начале 2000-х годов она тайно разыскала Рольфа и обменялась с ним письмами. Она была единственной выжившей, кто лично встретился с сыном Менгеле. Рольф сказал ей, что хочет вести спокойную жизнь.
Йона жаждала получить хоть какую-то информацию о том, что произошло с ней и другими жертвами в Освенциме. Она считала, что Рольф – единственный человек, который может хоть что-то знать,
