Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
С другой стороны, обещанное 5 июня 1801 года преобразование Сената нужно было закончить, причем так, чтобы удовлетворить «екатерининских стариков», которые добивались этой реформы, видя в Сенате свой «аристократический» орган влияния на управление государством.
Решение этих двух противоречащих друг другу задач нашлось в их превращении в единую реформу – а именно одновременное создание центральных государственных учреждений (восьми министерств) и определение новых полномочий Сената по отношению к ним и императорской власти. Поэтому 8 сентября 1802 года были подписаны Манифест об учреждении министерств и Указ о правах Сената. Но отсюда же понятно, что, проводя оба мероприятия вместе, Александр I не был свободен ни в одном из них – при создании министерств ему пришлось идти на компромиссы с вельможами, а Сенат не получал полномочия «конституционного органа», каким задумывался в 1801 году, а становился контрольным органом над министерствами, сохраняя при этом свое значение высшей судебной инстанции.
Уступки в пользу заседавших в Сенате сановников можно видеть в том, что их решения теперь должны были приниматься двумя третями голосов – в этом был компромисс между принятием решений в Сенате единогласно, чего добивался Воронцов, и прежним порядком голосования простым большинством. Сенату даровалось право представления, то есть суждения о согласовании указов императора с прочими узаконениями в отношении «общих государственных» или «частных судных» дел. В Сенат из министерств на рассмотрение должны были поступать годовые отчеты, хотя принцип ответственности министров именно перед Сенатом, а не перед императором, не был как-либо четко прописан. В составе же министерств, несмотря на то, что они по факту представляли собой новые органы управления, сохранялись старые, существовавшие еще в XVIII веке коллегии в качестве совещательных органов, и министр тем самым не должен был пользоваться там единоличной властью, но решать дела с учетом мнений членов своей коллегии. Последняя мера была принята сознательно, исходя из того, что на посты министров в 1802 году Александр I назначил многих из «екатерининских стариков», тогда как в состав министерства входили молодые чиновники, в том числе друзья императора.
Все это позволяет определить утвержденную 8 сентября реформу как половинчатую, которая требовала еще дальнейшей доработки (что и будет сделано позже Сперанским). Заметим, что поиски компромисса со «стариками» для Александра I вовсе не были абстрактными – зачастую он попадал под их прямое давление.
Об одном таком случае рассказывает князь Адам Чарторыйский. Весной 1802 года он посетил званый обед на даче графа Строганова, куда из расположенного на противоположном берегу реки Каменноостровского дворца пешком пришел Александр I. На дачу были приглашены также граф Александр Воронцов и его брат Семен (дипломат, долгое время живший в Лондоне). После обеда, когда император расположился на отдых в садовом павильоне, последний завел с ним разговор о том, что Сенат должен встать во главе реформированного управления империей: «Учреждение это, будучи облечено должной властью и авторитетом, может вполне обеспечить выполнение проектируемых реформ. Каждая фраза графа Семена начиналась и кончалась сенатом, и, когда он не знал больше, что говорить и что отвечать императору, то неизменно возвращался к одному и тому же, к сенату. Сенат был в эту минуту его кумиром, он повторял его название как припев, за каждым словом. Мы думали, что император даже во сне должен был слышать голоса, кричавшие ему на ухо: “Сенат, сенат”»[212].
Помощь в противостоянии такому давлению Александру оказал Лагарп, поскольку именно он в конце апреля 1802 года предложил включить определение полномочий Сената в общий «указ, призванный улучшить устройство всего государственного управления», согласуя его с образованием министерств, и тем самым «охладить тех его членов, что мечтают о правах более широких», но в делах «разбираются медленно и беспорядочно и по большей части с превеликим запозданием»[213].
Важной проблемой являлось разграничение функций министерств и разделение между ними сфер деятельности. И в этом вопросе была востребована помощь Лагарпа: члены Негласного комитета пригласили его на совместные совещания 26 и 29 апреля, хотя ранее он ни разу не участвовал в их заседаниях.
На самом деле здесь обнаруживается еще одна «ось напряжений» внутри реформаторской кухни – «молодые друзья» негласно ревновали царя к швейцарцу. Собственно говоря, даже сам приезд Лагарпа в Россию потребовал от царя оправданий перед друзьями. Граф В. П. Кочубей рассказывал, как Александр I уверял его: он всего лишь написал учителю, «что тот может приехать», в ответ на его желание повидаться, но вовсе не звал его к себе (как мы видели, настоящая интонация письма Александра от 9 мая 1801 года была совершенно другой!), а главное, что Лагарп не будет ни во что вмешиваться, «дела пойдут своим путем»[214]. Когда в последующем Александр передавал некоторые записки Лагарпа для изучения членам Негласного комитета, те зачастую их игнорировали. Особенно хорошо эту ревность передает Чарторыйский, в мемуарах которого она пробивается даже спустя много десятилетий: «Пребывание Лагарпа в Петербурге в начале царствования Александра не имело никакого значения, как равно он не оказал никакого или почти никакого влияния и на последующие реформы этого царствования». Чарторыйский пишет, что «нескончаемая длиннота его записок» и приверженность Лагарпа «регламентированной организации», то есть письменному оформлению распорядка государственных учреждений, вызывала насмешки «молодых друзей», а также хвалит его за то, что «у Лагарпа хватило такта не выказывать желания присутствовать на наших заседаниях». Тем не менее проект учреждения министерств был закончен именно с прямым участием швейцарца, опираясь на его немалый практический опыт, накопленный за время административной деятельности в Гельветической республике.
Лагарп покинул Петербург 8 мая 1802 года, проведя здесь 9 месяцев. За это время, как объяснял он Александру, изрядно накопились слухи, распускаемые его недоброжелателями, о том, что он как необузданный «новатор» хочет сбить с пути царя и всю Россию, и уже одни только близкие отношения ученика с учителем и частые визиты к нему вызывают кривотолки относительно влияния иностранца на реформы – а потому те пройдут легче и успешнее, если Лагарп уедет и издалека будет продолжать давать Александру свои советы.
Однако отъезд Лагарпа оказался явно преждевременным с точки зрения развития реформ. Особенно хорошо это видно на примере реформы народного образования – ключевой в представлениях Лагарпа, от результатов которой зависело продвижение всех остальных.
