Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Компаньоном Фуко по чтению был его коллега Жерар Деледаль, один из немногих франкоязычных философов, уже в то время активно занимавшихся аналитической философией. Из личной библиотеки Деледаля, которую он привез с собой в Тунис, Фуко снабжается трудами Бертрана Рассела, Людвига Витгенштейна, Готлоба Фреге, Рудольфа Карнапа, Гилберта Райла, Джона Лэнгшоу Остина, Уилфрида Селларса, Хилари Патнэма и Джона Сёрла, а в своей солнечной студии он изучает скудный архив аналитико-языкового пробуждения.

Что касается «Слов и вещей» – там оставалась непроходимая территория. Каждый неверный шаг мог обернуться падением. Тем более что картографировать эту непроходимую территорию можно было только словами.

Пока Фуко оттачивал свои концептуальные навыки в Тунисе, вооружившись новейшими аналитическими инструментами, его «Слова и вещи» вызывали на родине всеобщее беспокойство. В те годы в парижской теоретической среде и без того было неспокойно. Только в период с 1966 по 1967 год, наряду с крупным прорывом Фуко, были опубликованы и другие основополагающие труды ведущих мыслителей постсартровского поколения: психоаналитика Жака Лакана, семиотика Ролана Барта, этнолога Клода Леви-Стросса, лингвиста Эмиля Бенвениста и философа Жака Деррида. Каждый из них был воспринят и представлен как обновленный вклад в область «гуманитарных наук» (humanités). И тем самым в область, чья более глубокая история, меняющиеся методы и архивная критика сформировали фактический предмет «Археологии гуманитарных наук» Фуко – подзаголовка его собственного бестселлера.

Если рассмотреть внимательно, в Париже середины 60-х годов разворачивается сочетание двух фундаментальных кризисов: один – в области построения теории общественных наук, другой – в политической сфере Пятой республики. Решающим вопросом духа времени вскоре стал вопрос о том, как один кризис может быть связан с другим. И могут ли они быть тесно связаны стратегически, даже революционно.

Кто говорит? В отсутствие автора основополагающий труд Фуко, загадочный вплоть до своего синтаксиса, приобретает характер пророчества: какую форму общественного самопознания он предлагает и кому? Кто или что именно достигло своего конца и по каким причинам: Бог? субъект? история? человек? капитализм? И последнее, но не менее важное: к какому политическому лагерю на самом деле принадлежал Фуко?

В соответствии с мандатом на самоопределение, действующим во Франции с 1791 года, ситуация была следующей: как политическое существо, зрелый гражданин, особенно философ, должен был четко позиционировать себя либо левым, либо правым. В пограничных случаях, которые отказываются от такой классификации или уклоняются от нее, применяется особая процедура. Согласно этому мандату, любой, кто не заявляет о своей явной принадлежности к левым, уже по одной этой причине должен быть назван правым. Если он явно не на стороне революции, то, иными словами, он поддерживает соответствующий статус-кво. Спустя добрых двадцать пять лет после освобождения Парижа этот статус-кво во Франции всё еще означал Шарля де Голля. И именно к этой категории единогласно был отнесен Фуко в то время. До дальнейшего уведомления он в своей области считался голлистом.

Гораздо сложнее был вопрос его философской принадлежности: был ли Фуко истинным хайдеггерианцем, то есть фашистом? Возможно, он был скорее ницшеанцем, то есть криптофашистом? В противоположность этому, он был подлинным кантианцем? Принадлежал ли он, как заявил Сартр в одном из интервью после долгого периода размышлений, к новомодным так называемым структуралистам и, таким образом, по словам Сартра, теоретически и политически к «последнему оплоту, который буржуазия еще могла воздвигнуть против марксизма»? [414]

Что Фуко подразумевал под «системой» в своей книге – действительно просто знаковую систему? (Но какую именно?) Или, может быть, «капитализм»? Что представляло собой «бессознательное науки», которое он подвергал сомнению? Следует понимать это как прямое фрейдистское учение или нет? Почему Фуко называл свой подход «археологией знания»? Имелось в виду стремление к истокам собственной цивилизации или просто интенсивные исследования в библиотечных архивах?

Вопрос за вопросом. Ходили слухи, что загадочный автор, потрясенный эффектом своих слов, тем временем уехал в Тунис. Подобно отшельнику, он заново погрузился в чтение в своем очень закрытом «Клубе Средиземноморья» и, как своего рода Августин XX века, даже не имел радио, проживая в бывшей конюшне.

Фиктивное примечание.

Кроме того, среди парижских толкователей Фуко были и те, кто пришел к выводу, что Фуко, обладая садистски превосходной эрудицией, позволил себе не что иное, как гигантскую мистификацию. В пользу этого кое-что говорило.

Автор не только охарактеризовал свое произведение как «чистую беллетристику» в одном из первых интервью после публикации, но и в первых же фразах предисловия представил его заинтересованному читателю как 450-страничное примечание к рассказу аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса.

Автор фантастических и фантастически замысловатых рассказов, Борхес, родившийся в 1899 году в Буэнос-Айресе, к концу 1930-х годов зародил новую форму повествования. Она играючи преодолевала все ранее известные жанровые границы. Вскоре получивший всемирную известность главный посыл его реверансов (Борхес: «Литература – это управляемое сновидение») заключался в том, чтобы разоблачить философию, теологию и связанные с ними гуманитарные науки, в частности, лингвистику, в их абсолютных притязаниях на знание, освобождающей нелепости и необходимой абсурдности. Прежде всего, в их взглядах на фантастическое существо «человека», блуждающего, словно во сне, по им самим порожденным безднам.

Если присмотреться внимательнее, то можно заметить, что произведение Фуко «Слова и вещи» с первых же предложений уверенно встраивается в эту традицию освобождающего разоблачения.

Предисловие

Эта книга вызвана к жизни одним из произведений Борхеса. Точнее – смехом, прозвучавшим под влиянием его чтения, смехом, который колеблет все привычки нашего мышления – нашего по эпохе и географии – и сотрясает все координаты и плоскости, упорядочивающие для нас великое разнообразие существ, вследствие чего утрачивается устойчивость и надежность нашего тысячелетнего опыта Тождественного и Иного. В этом произведении цитируется «некая китайская энциклопедия», в которой говорится, что «животные подразделяются на: а) принадлежащих Императору, б) бальзамированных, в) прирученных, г) молочных поросят, д) сирен, е) сказочных, ж) бродячих собак, з) включенных в настоящую классификацию, и) буйствующих, как в безумии, к) неисчислимых, л) нарисованных очень тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти, м) и прочих, и) только что разбивших кувшин, о) издалека кажущихся мухами [415].

Предел нашего мышления – то есть совершенная невозможность мыслить таким образом – вот что сразу же открывается нашему взору, восхищенному этой таксономией; вот какое экзотическое очарование иного способа мыслить предстает перед нами под покровом аполога. Что же именно нельзя осмыслить, о какой невозможности идет речь? [416]

Этот последний вопрос и есть центральный вопрос «Слов и вещей» Фуко. Иными словами, это книга об условиях и возможностях того, что «мы» в конкретный исторический момент, в рамках конкретной культуры,