Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер
Тем не менее пророческий революционный пассаж о рушащемся обществе и обозримом конце человечества теперь приклеился к нему, как проклятие. А вместе с ним стало проклято и всё это успешное произведение.
Лук и стрелы.
В первые месяцы после публикации – и это тоже было частью правды его истории – Фуко пользовался всеобщим вниманием. Он почти маниакально пытался пресечь недопонимание, а вскоре и личные нападки, словно стрелы, обрушив шквал интервью и специально написанных опровержений. Однако к лету 1966 года он уже осознал полную тщетность подобных усилий и с тех пор практически не говорил об этом публично.
Особенно контрпродуктивной оказалась попытка интервью с Жан-Полем Сартром, предпринятая в опьянении от первоначального успеха. И несмотря на то, что незадолго до публикации работы Фуко проявил достаточную осмотрительность, чтобы исключить из рукописи все многочисленные отрывки, в которых содержалась прямая и поименная атака на творчество и личность Сартра.
Сартр уже долгое время воплощал в глазах Фуко (и не только его) всё то, чего было абсолютно необходимо избегать во имя современной философии. Чтобы прийти к такому выводу, достаточно было лишь попытаться изучить первый том его самопровозглашенного magnum opus «Критика диалектического разума» 1963 года. Это была тысячестраничная, теряющаяся в бессмысленных искажениях понятий попытка объединить прежние основные экзистенциалистские импульсы с официально поддерживаемыми диалектическими представлениями в последнюю систематическую связь.
Нет, если старый мастер и должен был чему-то научить поколение Фуко, так это тому, что печатать на пишущей машинке больше тридцати страниц в день под воздействием амфетаминов и алкоголя было опасно. Казалось, каждые выходные, подобно маскоту, он снова стоял в первых рядах, демонстрируя свою непоколебимую самоотверженность перед лицом очередной вопиющей несправедливости «системы». И всегда ставя свои подписи под конвейером петиций как символическое выражение собственной солидарности. Неудивительно, что никто ничего не слышал об анонсе второй части «Критики диалектического разума». Словно сама история поглотила ее.
В любом случае Фуко стоило приберечь свою оценку, публично озвученную в начале лета 1966 года, что «Критика диалектического разума» Сартра представляет собой «великолепную и жалкую попытку человека XIX века помыслить XX век. В этом смысле Сартр – последний гегельянец и, я бы даже сказал, последний марксист» [410]. Она не просто обострила полемику вокруг его собственного творчества. Она породила подозрения в желании свергнуть самого Сартра, чтобы отныне самому занять его место в качестве публицистического Короля-Солнца Великой Нации. Со всем ажиотажем и фольклорным революционным театром, неизбежно сопровождавшим это во Франции. Однако ничто иное не было так далеко от стремлений Фуко. В конце концов, он не был сумасшедшим. И он не устал от жизни. По крайней мере, теперь. Его работа, его мышление исцелили его от этого.
Посторонний.
Самое время вновь покинуть Париж и перебраться в другое место. Учитывая его репутацию и целенаправленно поддерживаемые связи в министерстве иностранных дел и образования, вариантов было достаточно. Япония, его изначальный выбор, теперь исключалась по личным причинам. Она означала бы конец счастливо с Даниэлем Дефером, который, будучи аспирантом социологии, был привязан к Франции как месту жительства. Гораздо более правдоподобной выглядела должность приглашенного профессора в Абиджане или Киншасе, столицах бывших французских колоний к югу от Сахары. Но министерство советует воздержаться. Слишком небезопасно. Между тем в Тунисе внепланово освободилось одно место уже осенью 1966 года. Приглашенный профессор Жан Валь, проработавший там всего год, скучал по своей семье в Париже.
Тунис – еще одно путешествие к границам самого себя. Даже если демократическая культура в бывшей колонии спустя десять лет после провозглашения независимости всё еще не в лучшем состоянии, она была значительно ярче и жизнерадостнее, чем в образцовой Швеции. Тем более что Фуко уже узнал страну и ее жителей как турист. В частности, берберская деревня Сиди-бу-Саид, расположенная менее чем в тридцати километрах от столицы, Туниса, уже тогда была популярным местом для парижской альтернативной сцены. Оазис уединения без обязательного аскетизма, с приемлемой зарплатой и тремя годами более чем щедрых эмиграционных бонусов.
Так случилось, что уже в октябре 1966 года сорокадвухлетний Мишель Фуко, одетый в грубое льняное полотно, бродил по узким улочкам белой деревни, подобной птичьему гнезду, свитому в скалах над Карфагенским заливом. Вскоре он выбрал студию с видом на море и просторной террасой – переоборудованную конюшню бывшего вождя племени. Это было удостоено отдельной статьи в местной газете.
Подобно японскому монаху, он спит там на раскатанной соломенной циновке, встает рано, встречает солнце на своей террасе (Ты божественная звезда!), работает до полудня, а в остальном позволяет умершему Богу быть хорошим человеком. Местная знаменитость, о которой вскоре за закрытыми дверями начнут шептать странные вещи. Например, философ с гладко выбритой головой поставил на свой стол модель человеческого черепа. Эти бездоказательные обвинения лишь заставляют Фуко ухмыляться еще шире.
До нудистского пляжа меньше десяти минут спуска по скалам. В истинно ницшеанском духе он решает «с каждым днем становиться всё более греческим, загорелым, аскетичным» [411]. «Маленькие удовольствия утром и вечером» отнюдь не исключены, как и возможность время от времени выкурить трубку мира.
Обтянутый кожей Jaguar шведских зимних дней превратился в белый кабриолет Peugeot 404. На этой удлиненной машине, напоминающей формой корзинку для клубники, он ездит два-три раза в неделю по прибрежной дороге в Тунис на свои семинары и вечерние публичные лекции. Преподавать не сложно. На курсах по «Размышлениям» Декарта и лекциях, охватывающих панораму от Гегеля до Ницше и Гуссерля, он вместе со своими учениками исследует уже знакомую местность. Оставшуюся энергию он направляет на новый книжный проект [412].
Карта и территория.
За физическим напряжением должно было последовать и умственное. Он поставил себе цель написать значительно более тонкий методологический трактат, чем его успешный предшественник, и представить в нем свой новый «археологический» метод исследования с максимально возможной точностью. Как продемонстрировал прием «Слов и вещей», именно в этом отношении требовались разъяснения. Разве Кант всего через два года после публикации «Критики чистого разума» не чувствовал необходимости сжато выразить радикальную новизну своего подхода в «Пролегоменах»? Фуко тоже имел в виду нечто подобное. Однако после первой «зимы» в Тунисе в апреле 1967 года он сообщает в Париж: «Я отложил всю работу, чтобы
