Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

Но в моем понимании, вот уже десять лет Винс не был в безопасности и уж точно не получал действенной помощи в тюрьмах Вирджинии. Разве отказ в предоставлении необходимой медицинской помощи больным заключенным не является жестоким и необычным наказанием? По Гиппократу, это значит навредить.

Я задумался. Если в местах лишения свободы так много душевнобольных, то не будет большой натяжкой предположить, что они оказались там в том числе по причине своих психиатрических заболеваний, если не главным образом из-за этого. А если так, то отправлять правосудие нужно еще до того, как человеку понадобится адвокат или он окажется за решеткой. Возможно, в кабинете психиатра или на приеме у школьного психолога.

Работая над аффидевитом для ходатайства о помиловании, я ловил себя на размышлениях о правосудии в самом широком смысле. А посещая Винса в тюрьме, целиком и полностью погружался в реалии человека, пытающегося выжить в заключении, и испытывал все большую благодарность к некоторым надзирателям за их сострадание. К тому же это вселяло надежду. Если работники исправительного учреждения смогли увидеть в Винсе человека и ощутимо облегчить его жизнь, значит, сложившееся положение дел можно изменить. И не только ради Винса, а ради всех нас.

15

Ожидание

Вызволение человека из тюрьмы занимает очень много времени. Нужно исписать горы бумаг, провести многомесячные изыскания и опросить великое множество специалистов. И все это не считая медлительной политической кухни. Работа по подготовке ходатайства о помиловании Винса продолжалась на протяжении 2014, 2015 и начала 2016 годов. За это время Джери и Дон успели забеременеть и родить. Мы с Дейдре отдали Дон оранжевую прогулочную коляску Леи, просмотрели фото младенцев, посоветовали полезные книги и поделились опытом ухода за новорожденными, не прерывая работы по освобождению из тюрьмы неизлечимо больного человека.

Дон и Джери стали частью моей жизни, а я – их. Общая цель сблизила нас, и чем больше я узнавал этих женщин, тем больше восхищался их увлеченностью и преданностью делу предоставления юридической помощи тем, кто ее лишен. Каждая из них могла бы заниматься значительно более доходной юридической практикой. Однажды я в шутку сказал Дон, что она прямо как семейный врач – делает важную, но недооцененную и низкооплачиваемую работу.

– Все советовали мне идти в корпоративное право, а я просто не смогла, и все тут, – рассмеялась она.

– Аналогично, только мне советовали кардиологию, – сказал я.

Многочасовые поездки в Мэрион, долгие телефонные обсуждения стратегии и совместная работа над составлением ходатайства закаляли наше взаимное доверие. И мы не забывали, что в основу этого доверия положено справедливое возмущение несправедливым отношением к психически нездоровым людям в судах и тюрьмах нашей страны. Нами руководил праведный гнев.

Порой он выплескивался наружу.

В один из субботних дней мая 2016 года я приехал в Мэрион навестить Винса. Особых новостей для него не было, но я, как обычно, старался следить за его здоровьем и настроением. Доктора Энгликера так никем и не заменили, так что в моем лице у Винса был лечащий врач и юрист. И, разумеется, друг.

Однако такое сочетание ролей не слишком устраивало нового начальника тюрьмы. В тот день в бюро пропусков мне было сказано, что в тюрьму меня не пустят.

– Похоже, ваше право на посещение утратило силу, – заметила мне сотрудница за стойкой.

Я знал ее по своим предыдущим визитам, и мы даже обменивались любезностями во время оформления пропуска. В одном из наших первых разговоров она сказала, что с самого начала знала, что у Винса болезнь Хантингтона. Раньше она видела ее у других заключенных. Порой она сообщала, как у него дела: «Видела его недавно. Ходит все так же медленно, плутает после приема пищи. Но свою камеру все-таки находит».

Но сегодня вид у нее был суровый.

– На ваших документах флажок. Не могу пропустить вас. Боюсь, вам нужно обсуждать это с начальником тюрьмы.

Я напомнил, что провел за рулем три часа, чтобы приехать на свидание. Может быть, она пойдет мне навстречу в порядке исключения?

Тут она улыбнулась:

– В тюрьмах исключений не делают, голубчик.

К машине я возвращался долго. Постоял на парковке, посмотрел на колючую проволоку, многочисленные заборы и зарешеченные окна. Представил себе Винса в его одиночке, которому отчаянно хочется с кем-нибудь поговорить. Я был зол, а во время долгой поездки домой просто рассвирепел.

И позвонил в тюрьму.

Меня продержали в ожидании минут пятнадцать. Я уже собрался вешать трубку, но в ней появился женский голос.

Дама представилась. Это была Дара Робишо, новый начальник тюрьмы Мэрион.

– Как я понимаю, вы перепутали режим посещений, – сухо сказала она.

– Я ничего не перепутал. Мне просто непонятно, почему вы вдруг отменили мое разрешение. Я врач, работаю с командой юристов Винса, и еще я его друг. Я посещаю его уже несколько лет.

Я старался не повышать голос, но со мной что-то происходило. По своей натуре я очень уравновешенный человек и всегда гордился умением сохранять спокойствие в трудных ситуациях. Но тут меня накрыло гневом, справиться с которым я не мог.

– Тогда вам должно быть известно, что посещения адвокатов по выходным не разрешаются, – продолжила Робишо.

– Но это и не было посещение адвоката. Да, я работаю с адвокатами Винса Гилмера, но они посещают его по будням, а я практикующий врач…

– Меня не интересует ваш личный статус. Я заинтересована в соблюдении поддержания режима безопасности вверенной мне тюрьмы и надежном присмотре за ее заключенными.

Мой гнев достиг апогея.

– Если бы вы действительно были заинтересованы в надежном присмотре за заключенными в вашей тюрьме, то после увольнения Колина Энгликера взяли бы в штат психиатра! – я уже кричал в трубку.

– Это вас не касается, – сказала Робишо.

– Да что вы говорите? Это всех нас касается.

– Во вверенной мне тюрьме… – начала Робишо.

Я оборвал ее:

– Винс – тяжелобольной человек. И он не один такой. В тюрьмах по всей стране таких многие сотни, если не тысячи. Что делается, чтобы помочь им? Что лично вы делаете, чтобы помочь Винсу?

Меня удивляла мощь моего гнева и удовольствие, с которым я его выражал. Как будто сорвало предохранительный клапан и из моего рта повалил пар.

Разве это похоже на справедливость? А ведь Винс чувствует это практически каждый день, глядя на решетки своей камеры и пытаясь распахнуть ее