Гоголь - Иона Ризнич
Такую же надпись он сделал и на памятнике Руссо.
А еще Гоголь бродил по горам. Свою мать он уверял, что взбирался на самую верхушку Монблана и что на это ушло четыре дня, но, скорее всего, приврал о своем подвиге. И все же, судя по описаниям, Гоголь поднимался достаточно высоко: «Пред вами снега, над вами снега, вокруг вас снега, внизу земли нет: вы видите, вместо нее, в несколько рядов облака… Дождь и гром, все это у вас под ногами, а наверху солнце. Когда я был внизу, была дождливая погода, которая продолжалась несколько дней; когда я, наконец, поднялся выше дальних облаков, солнце светило, и день был совершенно ясен, только было холодно, и я, вместо легкого сюртука, надел теплый плащ. Спускаясь вниз, делалось теплее и теплее, наконец облака проходили мимо, наконец спряталось солнце, наконец я опять очутился среди дождя, должен был взять зонтик, и уж таким образом спустился в долину».
В Женеве писатель пробыл более месяца. Он планировал отправиться в Италию, но там свирепствовала холера, и Гоголь направил свой путь в Париж, где его ждал Данилевский. Вскоре к ним присоединился еще один «нежинец» – Симоновский.
Париж и ипохондрия
В первые же недели в Париже они с Данилевским успели вдвоем осмотреть все выдающиеся достопримечательности. Часто отправлялись они вместе в театр, преимущественно в оперу. Вместе ходили обедать в разные кафе, которые называли обыкновенно в шутку «храмами», а официантов и поваров – «жрецами». После обеда подолгу играли на бильярде.
Гоголь весело проводил время с приятелями и брал уроки итальянского языка, намереваясь после отправиться в Италию.
В Париже Гоголь снова встретил Александру Осиповну Смирнову-Россет. Сама она вспоминала, что в ее семье с Гоголем обходились как с близким знакомым, «которого, как говорится, ни в грош не ставили», несмотря на его литературную известность. Возможно, именно это и было нужно писателю, измотанному нежданно свалившейся на него славой.
Они с Александрой Осиповной много болтали, в том числе и на украинском языке, она пела ему народные песни, Гоголь рассказывал ей всякие смешные истории и очень много присочинял. «Я часто над ним смеялась и выговаривала, как ему не стыдно лгать и т. п. Гоголь все переносил с хладнокровием стоика», – вспоминала Смирнова-Россет.
Во Франции Гоголь познакомился с сыном знаменитого историографа Андреем Николаевичем Карамзиным, но друзьями они не стали. «Гоголь при знакомстве выигрывает, он делается разговорчив и часто в разговоре смешон и оригинален, как в своих повестях. Жаль, очень жаль, что недостает в нем образования, и еще больше жаль, что он этого не чувствует», – писал Карамзин матери.
В последние дни своего пребывания в Париже Гоголь свел знакомство с Адамом Мицкевичем. Так как Гоголь не знал польского языка и очень плохо владел французским, то разговор обыкновенно происходил на русском или чаще – на украинском языке.
К сожалению, уже в то время Гоголя начали преследовать приступы ипохондрии: он то и дело воображал, что страдает неизлечимой болезнью, чаще всего жалуясь на желудок, а еще на бессонницу. Он даже обратился к известному парижскому врачу и выполнял его наставления, хотя это было для него большим лишением, потому что тот прописал ежедневный моцион и, главное, диету, а Гоголь любил сытно поесть.
Гоголь жаловался близкому другу Прокоповичу, что чувствует «хворость в самой благородной части тела – в желудке. Он, бестия, почти не варит вовсе, и запоры такие упорные, что никак не знаю, что делать. Все наделал гадкий парижский климат, который, несмотря на то, что не имеет зимы, но ничем не лучше петербургского».
Чтобы утихомирить болезнь, Гоголь то и дело ездил на воды, на курорты. Это вызывало ремиссии, с течением лет все более кратковременные. «Желудок мой гадок до невозможной степени и отказывается решительно варить, хотя я ем теперь очень умеренно», – жаловался писатель близкому другу, в то же время понимая, что значительная часть его болезни нервной и психической природы: «…я боюсь ипохондрии, которая гонится за мной по пятам», – признавался он.
Так как он покинул Россию сразу после шумного эффекта, произведенного его пьесой, то в лицо его знали очень немногие.
Приезжавшие на модный курорт русские не узнавали автора «Ревизора». Да и странности поведения Николая Васильевича отпугивали многих: уходя в себя, он мог сам с собой разговаривать, жестикулировать… Да и одевался он несуразно, часто нелепо – а ведь пытался быть оригинальным.
Смирнова-Россет вспоминала, что некий «господин высшего круга», увидев их вместе, сказал: «Вы гуляете с каким-то Гоголем, человеком очень дурного тона».
Ездил Гоголь и в Страсбург, где с удовольствием срисовывал орнаменты над готическими колоннами, дивясь изобретательности старинных мастеров. Зарисовки получались отменные, но, когда Александра Осиповна принялась хвалить их, Гоголь смутился и порвал рисунок.
Гоголь и Пушкин
В Париже Гоголь получил страшное известие – погиб Пушкин. Тогда он написал Плетневу: «Никакой вести хуже нельзя было получить из России. Все наслаждение моей жизни, все мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Ничего не предпринимал я без его совета. Ни одна строка не писалась без того, чтобы я не воображал его пред собою. Что скажет он, что заметит он, чему посмеется, чему изречет неразрушимое и вечное одобрение свое – вот что меня только занимало и одушевляло мои силы. Тайный трепет не вкушаемого на земле удовольствия обнимал мою душу… Боже! нынешний труд мой, внушенный им, его создание… я не в силах продолжать его. Несколько раз принимался я за перо – и перо падало из рук моих. Невыразимая тоска.
Я был очень болен, теперь начинаю немного оправляться».
Строка о болезни – не поза, не рисовка: Аксаков, встречавшийся тогда с Гоголем, сообщает, что недомогание имело место и долгое время после этого Гоголь все время мерз, что могло быть следствием пережитого
