И так было каждый день - Анна Митрофановна Адамович

как вас когда-то спас Михаил Осипович от смерти. Ведь он сидел у вашего изголовья и дни, и ночи. Спасите и вы нас. Да и за что это все, да и кому нужна наша гибель?» И горько пла­кала. Немец был, судя по лицу и по обращению, человек, я заметила на его глазах слезы, и Гузиков сжалился и на сей раз. Не арестовал его, уходя, сказал шурину: «Будьте осторожны в выборе себе друзей», — указал жестом на то место, где сидел Погоцкий. И ушли. Что делать? Прежде всего я посылала упреки Шусту; «Я же тебя просила, не доверяй Погоцкому». Он не нравился своими навязчивыми посещениями и вопросами с ехидством. Подружился с дедушкой и вел разговоры полити­ческого характера, но дедушка был хитер, да он и не знал о нашей работе.

После визита Гузикова встречаю Бартеля. И что же, сегодня на рассвете приходила Погоцкая к Гузикову на квартиру и рассказа­ла обо всем услышанном от сына о Шусте. Бартель сказал: «Не­медленно пусть уходит». И вот я, не откладывая, сейчас же устро­ила им семейный скандал, чтобы уходили из дому жить к другим. Конечно, это игра была опасная. Они тут же с ребенком перешли к Горностаю, так как на него тоже было сказано Погоцкой. И им немедленно нужно уходить, сегодня же. Днем я встретила бурго­мистра (который благоволил ко мне как жене врача, который ког­да-то спас его дочь, и на все доносы на меня он категорически отвергал и защищал: «Не поверю, чтобы такая нежная, благород­ная женщина была связана с бандитами».). Я со своей стороны поддерживала с чисто женской хитростью дружбу с ним и его семьей, и это мне удалось до конца. Да и с другими, подобными ему. Надвигающиеся опасности (о которых уведомлял Бартель, Коваленко) я обезвреживала умело, тактично, не унижая своего женского достоинства. У меня, на всякий особый и несхожий слу­чай, моментально созревали ходы и уловки и всегда кончались благополучно. И вот при встрече с Ельницким, заплакав от души, обратилась за советом, так и так, пало подозрение на шурина, но он ведь не виноват, да и откровенно говоря, он мне чужой и т. д. «Я устала от забот и со своей семьей и его выгнала из своего дома. Как вы думаете, я правильно сделала? Пусть поживут сами». А он в ответ: «Конечно, правильно. И не плачьте, и не волнуйтесь». А вечером того же дня зашли поверенные полицейских узнать, что делается у Горностая, а они как ни в чем не бывало, готовят ра­створ на самогонку — значит, все нормально. Это была маски­ровка, так как уже сообщила я Лещуну. И он подъехал к утру, уса­дил женщин и детей и помчал в Старое Село Осиповичского района, в бригаду Шашуры. Шуст, Горностай пошли пешком, оставив в дверях записку: «Мы ни в чем не виноваты, но благодаря ложному доносу Погоцкой уходим».

Утром, не спавши ночь, я встала, затопила печь, вдруг стук в дверь: «Войдите!» Заходят Ельницкий и полицейский: «Мадам, вы знаете, где ваш шурин?» А я в ответ: «Он не живет у меня — живет у Горностая». — «Так они же ушли в банду». Я дико ужаснулась от неожиданного страха: «Ах, он сякой-такой, по­губит сестру, девочку и нас! О Господи! Что же с нами будет!» и т. д. Давай причитывать, до истерики. Бургомистр, полицейский стали меня успокаивать, говоря: «Не волнуйтесь, пока я во власти, вас никто не тронет».

Через несколько дней открывается дверь, заходит Гузиков, выпивши. Я его пригласила сесть. Он и начинает мне объяснять, что я ему нравлюсь и т. д.. и если я ему отвечу взаимностью, он будет охранять, так как за мной приказано строго следить. Ответ он ждет в ближайшее время. И я сейчас же пошла к Бартелю, все ему рассказала, просила совета, а он: «Посмотрим, если еще придет, будут приняты меры через коменданта». Приходит с полицейским, пьяный, с автоматом. Сел в первой комнате, а в спальне были Зина, Ивановская Галя, в третьей комнате — старики Савицкие. «Вот я пришел за ответом. Если нет, я вас выдам, я подложу оружие, листовки, сделаю обыск, и мне поверят, но не вам». Я сказала: «Нет, этого никогда не будет. Пойду под расстрел, виселицу, но не быть по вашему». — «А детей ушлют в Германию», — добавляет. Стал вертеть автоматом, взятым от убитого партизана Храпко Никиты, автомат был именной. Прошу второго полицейского увести его, и он с большим трудом увел. А угрозы сыпались еще и с улицы. Чуть свет, назавтра пошла к Бартелю и вместе с ним в комендатуру. От чистого сердца выслушал меня комендант. Да и мы уже были почти знакомы, сидели рядом на свадьбе у начальника полиции, он мне показывал фото своих детей, я восторгалась ими, и он говорил: «Не будь войны, я бы был с ними». Был очень внимателен, тактичен за столом. И на сей раз, глядя на мои страдальческие слезы, на мое откровение, что лучше уйду в лес, чем стать близкой Гузикову, рас­сказала про его угрозы подложить оружие, листовки, дабы погу­бить. а вернее, цель у него — обогатиться добром, ведь оно же вам, немцам, не нужно, а эти предатели, подонки на все способны за тряпье, и вы им верите. А он покрутил головой и говорит: «Nein». Выслушав и успокоив меня — отпустил.

В тот же час вызвал Гузикова, посадил в карцер, на холоде, там он заболел воспалением легких, а после болезни поклялся перед начальством, что выведет меня на чистую воду. Бартель предупредил и посоветовал не попадаться на глаза, а надзор за мной остался.

II

Гонят пленных из Бобруйска. По дороге убивают беспомощ­ных. Есть и теперь братские могилы пленных около Каменки, в Богушовке, в Глуше. Ждем. Собралась толпа. В основном женщины с узелками продуктов. Стоим все вдоль шоссе, напротив аптеки и дальше. Морозно-снеговая слякоть. Движутся, как тени, по обочине. Красные, здоровенные полицейские, немцы. Обращаемся с просьбой разрешить отдать каждому по узалку. Не забыть до смерти эти жадно голодные глаза, вид мучеников, полуголых. Не разрешают. Толпа в недоумении. И в один миг бросили в толпу свои узелки. И, о ужас! Люди-полутрупы бросились подымать. На них посыпались удары палок, стрельба. Предсмертные стоны, душераздирающие крики, кровь ручьями. Оставшихся в живых загнали на край поселка и на улице держали, пока не вырыли себе землянки. Вот они оставили их там жить и стали посылать на