И так было каждый день - Анна Митрофановна Адамович

был вручен сверток листовок и выписка из строго секретного приказа главнокомандующего германскими войсками по особому направлению и в отношении действия облавы, вернее, засад на партизан. И поручено было подложить в кабинет — или рядом — коменданта. Это сделал наш подпольщик Коваленко М. А. Мне без надобности нельзя было зайти. Наутро обнаружили. Были вызваны каратели с собаками. Сделали построение всех полицейских, в том числе и Коваленко и других работников, обслуживающих здание, проверили лиц, приходивших накану­не, и тоже поставили, и собаки стали обнюхивать. Я все это наблюдала от своего дома, а жили мы через дом от комендату­ры. Состояние мое было жуткое — боязнь за Коваленко. И представьте, собаки ни на ком не остановили свой нюх. Была усилена охрана комендатуры. Чтобы зайти, нужно было прой­ти несколько постов, которые обыскивали и т. д.

И вот через несколько дней кто-то им донес, что партизаны приедут за мукой на мельницу в Дойничево, а это партизанам иногда удавалось. Это ведь только 3-4 км от гарнизона. Кова­ленко сообщил мне время, когда немцы с полицейскими долж­ны засесть в засаду. Я ночью взяла банки кровососные, пошла к Лещуну под видом, что к больной (если меня остановят), со­общила Лещуну, а он пошел с этим заданием в Дойничево и предупредил об угрожающей опасности. Там тоже был связной нашего подполья мельник Рубеж. Шла обратно через лес но­чью, конечно, уложив жену Лещуна в постель, поставив банки, а вдруг встретят и проверят: «больна ли в самом деле?» И на сей раз бобики прошлись и вернулись ни с чем.

Работало нас несколько семей. То ли благодаря нашей ос­торожности, то ли потому, что по заданию работали несколько человек полицейских, которые были почти в курсе всех дел, а особенно отличался всеведущий Коваленко, да и переводчик Бартель был наш сторонник, лично меня он предупреждал все­гда и обо всем. Я, в свою очередь, информировала других, не выдавая Бартеля, его необходимо было оберегать. Шурин его — муж родной сестры, мельник, все же был уличен предате­лем, взят и повешен в Старых Дорогах — Бартель ничем не мог помочь. После этого случая стали следить и за ним. А Рубеж, как истинный патриот, не выдал никого. Правда, был еще взят коммунист ветеринар Кричевцов Павел Иванович, а выдал его родственник жены, указав, что он коммунист, передает медика­менты партизанам, часть которых берет на ветеринарном пунк­те, а то и у заведующей аптекой Адамович (так в заявлении и было указано). И во время пыток, и при допросах пытались узнать истину, но он, не выдав никого, — был повешен. Он был связан и с бобруйскими подпольщиками, они тоже очень боя­лись за свою участь, как, например, Филипчик Анастасия Гри­горьевна, Дятлова Надежда Денисовна, зав. бобруйской апте­кой. Как-то ему (Кричевцову) удалось предупредить, через девушку из поселка Глуша Вышковскую-Захарчук Настю, в то время она тоже была арестована, чтобы при встрече с Адамо­вич сказала, что она есть в заявлении, но он ни единым словом не выдал ее. И погиб как патриот.

Кроме основных связных по доставке медикаментов, а именно Кричевцова, Горбеля Александра, Горбеля Михаила, Рыбак Марии, Комаревич, Лещуна, Шуст Софии Митрофановны, Жа­риковой Зинаиды Митрофановны — моих сестер (они работа­ли в аптеке и амбулатории уборщицами), группы других отря­дов посылали с требованиями и не знакомых нам людей. Из деревни Тарасовичи Осиповичского района прислали не извес­тную мне женщину с требованием. Она зашла в аптеку, показа­ла написанное. Я прочла и уничтожила, так как обнаружила на улице подозрительного типа. Конечно, мне пришлось отказать ей. И каково счастье. Эта женщина вышла из аптеки. Ее взял этот тип и повел в комендатуру. Вскоре приходит полицейский и, взяв меня под стражу, тоже повел. Оказывается, эта женщи­на рассказала, что ее заставили партизаны идти в аптеку с бу­мажкой, но заведующая отказала в отпуске и бумажечку порвала. И начался допрос: часто ли ходят такие? Как и что отпускаете? Под конвоем повели назад, в аптеку, взять приходно-расход­ные документы на медикаменты и так далее, проверяя и заодно задавая вопросы, угрожая. И, наконец (кроме коменданта было несколько человек из карателей с переводчиком), один из них так рассвирепел и говорит: «Что с ней чикаться! Раз шлют, зна­чит, что-то есть. Подвесить за ноги, так скажет». И ведут по коридору. Вдруг раскрывается входная дверь, и входит Бар­тель — вмешался смело в эту историю. Вернули назад в каби­нет коменданта — была я в полубессознании. Он [Бартель] им столько говорил, дал поручительство, да ведь и улик-то не было. Это длилось с утра и до вечера. Измученная вернулась — и сотрудники, и домашние с трепетом-страхом ждали меня. На­завтра заходит Бартель и говорит: «Полный надзор не только за аптекой, но и за вашим домом». Потом заходит полицейский и говорит: «А все же я пришел вас арестовать». Я обращаюсь с просьбой — разрешить попрощаться с родными. Конечно, я очень побледнела и пошатнулась в сторону, а он, подлец, засмеялся и говорит: «Не волнуйтесь, я пришел предупредить, что­бы в квартире на ночь не закрывали ставни. И второе: одолжи­те мне денег». Я спросила, сколько, и дала. Конечно, он мне их не вернул.

И вот с этого дня дом и аптека стали бельмом для полицей­ских. Ни днем, ни ночью не было покоя. Были поставлены пат­рули. В доме почти не зажигался свет, так как неоднократно слышался шорох под окнами. Боялись спать на кроватях, все ложились на пол. Дверь к соседям Савицким открыли, и две семьи для смелости сообщались днем и ночью. Семья эта тоже работала подпольно: отец, мать и два сына. Вместе мы и ушли. Савицкого-отца потом поймали в д. Малыне и сожгли с многи­ми другими партизанскими семьями, как-то: семья Коваленко из десяти душ, семья Новицких и много других. Сын Гриша погиб, а Сеня жив. Мать уже умерла.

Заходит как-то начальник полиции Гузиков с немцем. Это было утром. Вся семья была в сборе. Женя, Саша, Петя соби­рались на работу на шоссе. Работали по заданию партизан, записывали, вернее, вели учет передвижения войск, прислуши­вались к разговорам немцев, полицейских, снующих вдоль шоссе, и разных предателей, собирали патроны, гранаты, и все это передавалось по назначению. С ними работал Погоцкий Казик, который, начиная с утра и все свободное время, просиживал у нас. И вот Гузиков зашел и говорит: «Посторонний, выйди». Потом, обращаясь ко мне: «Я пришел арестовать вашего шури­на. Он — коммунист и подпольщик. И сделать обыск». Я, конечно, начала просить, умолять: «Не делайте этого, вспомни­те,