Моя московская миссия. Воспоминания руководителя национальной делегации в СССР о мирных переговорах двух стран после Зимней войны 1939–1941 - Юхо Кусти Паасикиви
По-видимому, Кремль, до этого, возможно, ожидавший от нас новых предложений, после этой речи убедился, что у него не оставалось выбора, кроме как отказаться от своих требований – пойти на это великой Советской России перед маленькой Финляндией было невозможно – или же навязать их с позиции силы. Нетрудно догадаться, что Кремль в этом случае выбрал второе.
Детали инцидента в Майниле, вероятно, навсегда останутся неясными. У нас есть своя точка зрения: ошибка была не наша. Русские же утверждают обратное. Но если смотреть вполне объективно, учитывая обстановку осени 1939 года, такое грубое нарушение пограничного мира было бы с нашей стороны совершенным безумием и пренебрежением самыми элементарными интересами нашего отечества. Можно ли представить такое безответственное безумие? Спровоцированные нарушения границ между двумя государствами, в особенности великими державами, не являются редкостью. Похоже, они стали почти неотъемлемым элементом техники международного общения. Иной раз они происходят без ведома верхов.
Но менее объяснима спешка, проявленная в те дни советским правительством. Нота, касающаяся инцидента в Майниле, была, как я уже сказал, умеренной по форме и содержанию. Наша реакция на нее, на мой взгляд, была чрезмерно негативной, но при наличии у русских доброй воли не должна была послужить предлогом для разрыва дипломатических отношений, даже не дожидаясь нашей второй ноты. К моменту поступления нашего ответа Кремль уже принял решение, если не раньше.
Вскоре после окончания Зимней войны в Советском Союзе был издан военный дневник батальонного комиссара Н. Гаглоева. Первая из его датированных записей – 20 ноября. В ней говорится, что заместитель начальника политического управления Ленинградского военного округа сделал анализ ситуации для комиссаров, срочно вызванных из Москвы в Ленинград, и попросил их «познакомиться с особенностями будущего театра военных действий (лесами, болотами, горами, участками бездорожья), а также с общественным и экономическим положением Финляндии». Если эта запись основана на фактах, то она показывает, что уже как минимум 20 ноября в Ленинградском военном округе война с Финляндией считалась вполне вероятной или, по крайней мере, возможной[40].
Поздно вечером 29 ноября Молотов выступил по радио с речью, обращенной к «народу Советского Союза». Он упомянул, что в течение двух последних месяцев советское правительство терпеливо вело переговоры с финляндским правительством о предложениях, которые в современной тревожной международной обстановке считало минимальными для обеспечения безопасности страны и особенно для безопасности Ленинграда. Финляндское правительство заняло в этих переговорах непримиримо враждебную к нашей стране позицию. Вместо того чтобы дружественным образом найти почву для соглашения, нынешние финляндские правители в угоду иностранным империалистам и поджигателям вражды к Советскому Союзу пошли по другому пути. Затем Молотов сообщил о «провокации» финских солдат, которая привела к артиллерийскому обстрелу советских воинских частей и повлекла за собой человеческие жертвы. Все это повторяло ранее сказанное нам советским правительством. Однако особенно поразили заявления Молотова о том, что Финляндия заняла враждебную Советскому Союзу позицию в угоду иностранным империалистам, то есть западным державам – Англии и Франции. Это обвинение не имело под собой никаких оснований. Но поскольку Кремль явно не мог поверить в военное сопротивление маленькой Финляндии большой Советской России, руководящие деятели Советского Союза, вероятно, из своего глубокого недоверия и неверной оценки взглядов финского народа смотрели на события именно так.
«Враждебная нам иностранная пресса, – говорил Молотов, – утверждает, что принимаемые нами меры преследуют цели захвата или присоединения к СССР финляндской территории. Советский Союз не имел и не имеет подобных намерений. Это – злостная клевета. Советское правительство не имело и не имеет таких намерений. Более того. При наличии дружественной политики со стороны самой Финляндии в отношении Советского Союза советское правительство, всегда стремившееся к дружественным отношениям с Финляндией, было бы готово пойти ей навстречу по части территориальных уступок со стороны СССР. При этом условии советское правительство было бы готово благоприятно обсудить даже такой вопрос, как о воссоединении карельского народа, населяющего основные районы нынешней Советской Карелии, с родственным ему финским народом в едином и независимом финляндском государстве. Для этого, однако, необходимо, чтобы правительство Финляндии занимало в отношении СССР не враждебную, а дружественную позицию, что соответствовало бы кровным интересам обоих государств».
«Другие утверждают, – продолжал Молотов, – что проводимые нами меры направлены против независимости Финляндии или на вмешательство в ее внутренние и внешние дела. Это – такая же злостная клевета. Мы считаем Финляндию, какой бы там режим ни существовал, независимым и суверенным государством во всей ее внешней и внутренней политике. Мы стоим твердо за то, чтобы свои внутренние и внешние дела решал сам финляндский народ, как это он сам считает нужным. Советский Союз не имеет также намерений ущемить в какой-либо мере интересы других государств в Финляндии. Вопросы взаимоотношений между Финляндией и другими государствами являются делом исключительно самой Финляндии, и Советский Союз не считает себя вправе вмешиваться в это дело. Единственной целью наших мероприятий является обеспечение безопасности Советского Союза и особенно Ленинграда с его трех с половиной миллионным населением. В современной накаленной войной международной обстановке решение этой жизненной и неотложной задачи государства мы не можем поставить в зависимость от злой воли нынешних финляндских правителей. Эту задачу придется решить усилиями самого Советского Союза в дружественном сотрудничестве с финляндским народом».
Лишь позже у меня появилась возможность вникнуть в то, что сказал Молотов о нашей независимости и намерении России ее уважать. Это были идеи, которые вполне могли бы послужить основой наших отношений с Советским Союзом.
Когда Молотов говорил о необходимости проведения Финляндией дружественной политики по отношению к Советскому Союзу, то, очевидно, имел в виду правительство Куусинена, которое вышло на сцену несколько дней спустя.
Судя по всему, по мнению Кремля, на тот момент только у этого правительства были предпосылки для такой дружественной политики.
На следующий день, 30 ноября, ЦК Коммунистической партии Финляндии, а 1 декабря народное правительство Финляндии обратились с обширными воззваниями к «трудящимся» Финляндии. В них, как обычно, последними словами поносили правительство Финляндии, «палачей народа и их пособников», «свору черной реакции». В то же время обрисовывались контуры новой Финляндской Демократической Республики. Финляндия не является государством «советского типа» и поэтому не может быть объединена с Советским Союзом и вступить в состав Советского Союза, который представлял собой советскую державу. Советский Союз, проводя свою национальную политику, не хотел, чтобы его упрекнули в желании расширить свои границы за счет Финляндии, поэтому Советский Союз и хотел
