Александр Вампилов: Иркутская история - Алексей Валерьевич Коровашко
Теперь настало время вернуться к вопросу о том, воспроизводит ли Вампилов в «Старшем сыне», сознательно или бессознательно, сюжет пьесы Агустино Морето «Двойник в столице» («Живой портрет»). Скажем сразу, что Вампилову, прекрасно разбиравшемуся в истории мировой драматургии, она, вероятнее всего, была знакома (ему вполне мог попасть в руки её перевод на русский язык, вышедший отдельной книжкой в 1950 году в издательстве «Искусство»). Но, как показало, надеемся, предыдущее изложение, точек пересечения между «Двойником в столице» и «Старшим сыном» очень мало, да и носят они исключительно формальный, поверхностный характер. Конечно, радетели обязательного влияния одного текста на другой (правда, эти радетели не любят задаваться вопросами, влияло ли, в свою очередь, что-нибудь на повлиявший текст и где находится Великий источник всех и всяческих влияний) непременно скажут: раз в пьесе Морето молодой герой выдаёт себя в корыстных целях за сына чужого ему человека, параллельно влюбляясь в его настоящую дочь, а у Вампилова мы наблюдаем то же самое, следовательно, перед нами если и не плагиат, то однозначная интертекстуальная зависимость. Но так ли это?
– Кто там?
– Тень отца Гамлета.
Когда речь идёт о совпадении мотивов, даже не изолированных, а сочетающихся (в нашем случае мотив «некто выдаёт себя за сына кого-то» соединяется с мотивом «некто влюбляется в мнимую сестру»), по-настоящему важным является не их внешнее сходство, а функциональное тождество. Понятно, что в пьесе Морето эти мотивы имеют самоценное значение, обслуживая чисто комедийное действие. Герой «Двойника в столице», дон Фернандо, надевая маску Лопе де Лухана, остаётся тем же, кем и был до этой проделки. В финале пьесы он отбрасывает маску, но никаких нравственных и мировоззренческих изменений с ним не происходит.
Совсем иную картину мы видим в «Старшем сыне». Бусыгин, разыгрывая роль сына Сарафанова, получает новое знание и о людях, и о ценностях, которые регулируют отношения между ними. Поэтому буквально с того момента, когда он узнаёт, что Сарафанов вовсе не «гусь», шастающий по ночам к молодым любовницам, а «святой человек», Бусыгин уже не равен себе прежнему. Он и рад бы сбросить маску старшего сына, но она к нему буквально прирастает, не оставляя выбора, как вести себя дальше.
Бусыгин отнюдь не расчётливый плут, он скорее не слишком разборчивый в средствах человек, который, по тем или иным причинам выдав себя за кого-то другого, настолько проникается новой ролью, что начинает ощущать полную ответственность за слова и поступки взятой напрокат личности. Если принять эту формулировку, то получается, что «Старший сын» Вампилова – прямой «родственник» не «Двойника в столице» Агустина Морето, а, допустим, рассказа американского писателя Фрэнсиса Брета Гарта «Блудный сын мистера Томсона» (1870)[46]. Сюжет этого рассказа, как явствует уже из его названия, отталкивается от библейской притчи о блудном сыне, изложенной в Евангелии от Луки. Мистер Томсон, человек малоприятный и весьма сурового нрава, схоронив «впавшую в меланхолию» жену, довёл своего двенадцатилетнего сына до того, что тот сбежал из дома в матросы и прекратил подавать о себе вести. Испытав неожиданное и ничем не мотивированное религиозное обращение («Я подцепил это в Нью-Орлеане, в пятьдесят девятом году, – рассказывал он за обеденным столом таким тоном, будто речь шла о заразной болезни. – Вступил в тесные врата»), мистер Томсон принялся за поиски исчезнувшего сына. Однажды вечером на одной из пустых улиц окраин Сан-Франциско на него напал молодой человек с пистолетом и потребовал денег. В развернувшейся короткой схватке победил мистер Томсон, который, узнав, что незадачливый грабитель носит ту же фамилию, что и он сам, начинает предполагать в нём своего сына. Опростоволосившийся экспроприатор чужих кошельков подтверждает эту догадку, объявив себя Чарлзом Томсоном, много лет назад покинувшим отчий кров. К удивлению и зависти окружающих новоявленный сын мистера Томсона стал вести себя и в быту, и в коммерческих делах столь благоразумно и основательно, что даже самые придирчивые законодатели светской жизни не могли высказать что-нибудь отрицательное в его адрес («Степенный, сдержанный, привлекательной внешности, преданный своему вновь обретённому отцу, он принял достаток и обязанности новой жизни с тем спокойным достоинством, которым общество в Сан-Франциско не могло само похвалиться и потому гнушалось»). Но мистер Томсон полного счастья не испытывает: «Обратив сына на путь истинный, он выполнил то, чего требовала от него религия, а удовлетворения не получил». Пытаясь разгадать причины такого положения дел, мистер Томсон «перечитал притчу о блудном сыне, давно служившую ему руководством к действию, и обнаружил, что забыл о празднестве примирения». Не откладывая, он организует этот праздник, пригласив на него сливки местного общества. Благообразность затеянного им торжества нарушает неожиданный визит пьяного бродяги, одетого в отрепье и не желающего соблюдать приличия. Мистер Томсон, естественно, желает вытолкать его взашей, но Чарлз не даёт ему это сделать. Шёпотом он сообщает мистеру Томсону, что незваный бродяга и есть его родной сын…
Свою прежнюю ложь Чарлз объясняет так: «Видит бог, я не хотел обманывать вас. Имя, которое я назвал тогда, было первое, что пришло мне в голову, имя человека, которого я считал умершим, беспутного товарища моей постыдной жизни. А когда вы начали расспрашивать меня, я вспомнил то, что слышал от него самого, и решил смягчить ваше сердце и добиться свободы. У меня была только одна эта цель – свобода, клянусь вам! Но когда вы назвали себя и я увидел, что передо мной открывается новая жизнь, тогда, тогда… О, сэр! Покушаясь на ваш кошелёк, я был голоден, безрассуден, не имел крова над головой, но на вашу любовь покусился человек беспомощный, отчаявшийся, познавший тоску! <…> У меня нет отца. Я никогда не знал другого дома, кроме вашего. Передо мной встало искушение. Мне было хорошо, так хорошо всё это время!»
Наутро после сорвавшегося «празднества примирения» Чарлз покидает дом мистера Томсона, сохраняя любовь и благодарность к несчастному старику и не имея ни малейшего желания извлечь хоть какую-то материальную выгоду из создавшейся ситуации («Не бойтесь, я не стану оспаривать права вашего сына. Сегодня я уйду и никогда больше не вернусь сюда. Мир велик, сэр, а ваша доброта научила меня искать честный жизненный путь»).
Концовка рассказа даёт понять, что мистер Томсон, оставшийся в доме со своим настоящим, но таким чужим для него сыном, жалеет об уходе Чарлза, к которому он, видимо, всё-таки проникся если и не подлинным отцовским, то очень на него похожим чувством…
Итак, рассказ
