Интервью - Томас Клейтон Вулф
«У меня была самая обычная парадная комната на Веллингтон-сквер. Дом снимал старик, который был дворецким в очень цветущей семье. Он обладал прекрасным характером; я его еще не описывал, но собираюсь. Он был настоящим тори. Я заметил, что люди, работавшие на тори, гораздо более реакционные, чем сами тори».
«Этот старик мог простить богатым любые грехи, но бедные дьяволы должны были держаться ровно посередине прямой и узкой дороги».
Томас Вулф говорил так быстро, как только мог. Все это время он расхаживал взад-вперед по своей комнате, как цирковой лев в клетке перед кормежкой. Литератора то и дело приходилось останавливать в его словесном потоке. Немногие газетчики обладают такой скоростью письма, как судебные репортеры. Кроме того, ковер в Университетском клубе был страшно изношен.
«Я пробыл там пять месяцев, – продолжил Вулф после нескольких минут отдыха. – Я пошел и купил несколько больших бухгалтерских книг, самых больших, какие только смог найти. Я решил, что если буду писать в книгах, то смогу держать слова вместе, а если буду писать на клочках бумаги, то они потеряются. Поэтому я начал работать карандашом и излагать свои мысли на бумаге».
«Я работал по ночам, потому что ночное время всегда возбуждало меня. Ночное время пробуждает во мне более бдительную химию. Соединенные Штаты – это своего рода страна ночного времени. На юге люди до глубокой ночи сидят и разговаривают о всякой всячине. В Университете Северной Каролины мы, мальчишки, не спали и разговаривали всю ночь, лишь бы что-то делать».
«У меня есть теория, что некоторые из величайших произведений были написаны ночью или рассказывают о ночи. Я думаю, что лучшая книга Марка Твена – «Жизнь на Миссисипи», и лучшее, что он написал в ней, – это его рассказ о ночах на реке. Если вы просто попытаетесь подумать – я знаю, что очень трудно пытаться думать, когда я постоянно говорю, – но если вы сможете, то вспомните, что очень большой процент нашей лучшей американской литературы рассказывает о ночных приключениях, или авторы объясняют, что большую часть своей работы они делали после наступления темноты».
«В Лондоне я начинал писать около семи часов вечера и продолжал до самого утра. Когда появлялась старушка, которая поддерживала чистоту в моей комнате, я завтракал, иногда прогуливался, а потом ложился спать. Она тоже была старой тори. Когда какой-нибудь барон или лорд разорялся, она чуть ли не плакала по нему. Я говорил ей, что, хотя он и разорился, у него есть больше, чем у нее, что ей не стоит беспокоиться о закоренелом старом грешнике».
«Но они же джентльмены, они не могут так жить, мы к этому привыкли», – говорила она. А я всегда отвечал одно и то же: «О, черт!»
«После пяти месяцев, проведенных в Лондоне, я вернулся на нашу родину. Если вы думаете, что это не очень хорошо, попробуйте провести пять месяцев в дешевой лондонской квартире. Я вернулся со 100 000 слов, написанных в бухгалтерских книгах. Это примерно размер обычного романа, но для меня это было лишь вступление. В Нью-Йорке я снял комнату в мансарде на Хайт-стрит, рядом с Пятой авеню. В ней было хорошее освещение, и в этом заключалась ее главная прелесть».
«Она использовалась как потогонная мастерская. В ней были вещи, которые заставили бы Астора или Вандербильта не согласиться жить в этом месте. Здесь было много места, а это то, что мне всегда нравится – может быть, потому, что я сам очень большой, и мне нужно много места для передвижения».
«Я жил в этом большом чердаке в течение шести месяцев, работая всю ночь напролет и отсыпаясь днем. В Нью-Йорке, где днем так много движения, ночью можно гораздо лучше сосредоточиться. Ночью не было отопления, и я был единственным человеком в здании. Дверь в переднюю комнату висела на одной петле, она была распахнута, как барабан. Старые бездельники с Бауэри приходили сюда по ночам и рыскали по второму и третьему этажам в поисках места для ночлега. У меня не хватало духу прогонять их в те холодные ночи, но я боялся огня. Иногда они курили, но нам везло».
«Это был старый четырехэтажный дом, я жил на чердаке. Давным-давно – я думал, это было до того, как Стоунволл Джексон так сильно напугал янки, – это был прекрасный особняк, чудесное место. Об этом можно было судить по прекрасным лестницам, которые остались в доме».
«Я пробыл там с января по июль. Когда начинало холодать после отключения отопления, я надевал свое лучшее пальто и приступал к работе. Я работал так усердно, что, кажется, меня не остановило бы ничего, кроме холода северного полюса».
«К концу июня я заполнил дюжину очень больших бухгалтерских книг, но книга не была закончена, хотя у меня было написано несколько сотен тысяч слов. В июле я вернулся в центральную Европу, чтобы провести там лето, получив денежную стипендию Гуггенхайма. В сентябре я снова был дома и получил работу преподавателя английского языка в Нью-Йоркском университете. Я работал над книгой по ночам. Она была закончена, то есть первый черновик был закончен весной 1928 года – помните, однако, что переписывать книгу так же важно, как и писать ее».
«Я работал над этим два года!»
Томас Вулф отдохнул минуту. В комнате была вода, он выпил немного. Это придало ему свежести.
«Я много переписываю», – признался он, возобновляя свой марафон.
«Я все выливаю все слова. К тому времени, когда я готов писать, слова должны обрушиться на меня, как Ниагарский водопад. У меня привычка к проливным потокам. Для своей первой книги я написал более 500 000 слов, но когда я представил ее издателю, то сократил всего до 350 000 слов».
«Ее отклонили через две недели. Это не заняло у них много времени. Издатель прислал в ответ милую записку, в которой говорилось, что моя история слишком длинная, что она автобиографичная, что за год до этого он опубликовал полдюжины похожих романов и на всех потерял деньги».
«Это было для меня горьким разочарованием. Я почувствовал себя одним из тех идиотов, которые считают, что могут писать, не имея к этому никакого таланта. Я бросил эту огромную рукопись в шкаф, закрыл дверцу и постарался забыть эту чертовщину».
«На лето я снова уехал в Европу, оставив рукопись. В октябре я был в Мюнхене – прекрасный
