Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева

Итак, за дипломную работу Сергей Конёнков, несмотря на все преграды, противоречия и различие мнений, от восторженных до самых уничижительных, в 1902 году получил звание свободного художника, но без права преподавания. Такое восприятие дипломной работы «Самсон» было весьма объективно. Молодой скульптор не только сочувствовал революционным волнениям, но и принимал в них участие. В этой связи вспомним высказывание У. Черчилля: «Кто в молодые годы не становится революционером, у того нет сердца, кто в зрелые годы не становится консерватором, у того нет разума». Конёнкову было свойственно и то и другое. О своих бунтарских настроениях он рассказывал так:

«Углубленная работа над статуей не мешала мне жадно воспринимать основные события тех дней.

Художественная молодежь жаждала реформы Академии художеств. Нас успокаивали туманными обещаниями о том, что и нашему учебному заведению будет дана какая-то “автономия”. Нас увещевали, предлагали вести себя “тихо и смирно”, все время прельщая этой пресловутой “автономией”. Но мы, молодые художники, не были изолированы от борьбы, которая разгоралась тогда на рабочих окраинах Петербурга. Многих из нас волновали социалистические идеи.

Никогда не забыть мне разгон политической демонстрации на Невском проспекте у Казанского собора.

Рабочие и студенты вышли на улицу. Впереди развевалось красное знамя.

Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног! —

призывно неслось над Невским. Но вот жандармы врезались в шествие. Топот кованых лошадей заглушил песню.

Жандармы и полицейские хлестали народ нагайками. Вокруг меня окровавленные люди падали на мостовую. Меня оттеснили к тротуару. Рядом упал какой-то старик, он не мог подняться и с проклятием ругал тех, кто избивал народ.

Я с трудом выбрался с Невского. Пошел на Васильевский остров к А. Колпинскому, чтобы рассказать о том, что только что видел, и выразить свое возмущение.

На квартире А. Колпинского я не раз встречался с революционно настроенными студентами, курсистками, рабочими типографии Попова.

А. Колпинский – инженер по профессии – работал в издательстве “Знание” и был тесно связан с Алексеем Максимовичем Горьким. Здесь на сходках по вечерам жена Колпинского, Ольга Николаевна Полозова, окончившая Бестужевские курсы, читала “Капитал”, главу за главой.

Не я один пришел тогда с Невского прямо на квартиру Колпинского. Все мы глубоко чувствовали, что это только начало грядущей бури.

Поздно ночью, поодиночке, чтобы не навлечь подозрения дворников, покидали мы квартиру Колпинского.

Все эти события оказывали свое влияние и на мою работу над “Самсоном, разрывающим узы”.

Я не раз думал тогда о том, что невдалеке от величественного здания Академии художеств, где я работаю, над Невой высятся и мрачные бастионы Петропавловской крепости…»[141]

Так завершился столь бурный петербургский период жизни Сергея Конёнкова, а вместе с ним подошел конец и времени ученичества. Теперь мятежный молодой скульптор вступал на самостоятельный творческий путь.

Глава 4

Гармония мира и смута революций

Жить с расправленными крыльями.

С. Т. Конёнков

Образ «Самсона», который столь неоднозначно был встречен в Петербурге, для Конёнкова в некотором роде стал символическим автопортретом, образом того преодоления самого себя, сковывающих его жизненных рамок и всевозможных преград, жажды свершений и творческих открытий, которыми был полон мятущийся и тревожный дух художника. Потерпев неудачу в Императорской академии и вернувшись в Москву, он около четырех лет вел довольно замкнутый образ жизни, почти заточил себя в стенах мастерской и библиотек, перебиваясь грошовыми уроками и такими же заказами. Снимал мастерскую на Арбате, продолжая болезненно переживать все произошедшее с ним в Северной столице. Скульптор по-прежнему был исключительно требователен к себе в этот вновь весьма непростой период своей жизни:

«Я понял, что для меня настал решительный момент. Я понял, что должен найти себя, должен найти форму для выражения того, что неясно носилось в моей творческой фантазии. И вместе с тем я осязательно почувствовал, что мне многого недостает как в понимании окружающего, так и вообще в знании того, что хорошо было знакомо моим товарищам. Было такое чувство, что я отстал от них во всем года на три или четыре и в знаниях, и в общем развитии. Вот и принялся я за свое самообразование. Тургеневская читальня сделалась моим университетом, и многое множество всякой всячины было перечитано мною за эти годы»[142].

Он с предельным упорством работал над своим образованием, как центральных авторов выделил для себя А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, читал и перечитывал их, тщательнейшим образом изучая их произведения. И все же особенно потрясли его сочинения Достоевского, в них скульптор открыл для себя не столько писателя, сколько философа, религиозного мыслителя, сумевшего познать и выразить глубины человеческого духа, беспросветность падения и высоту возрождения человека. Идеи Достоевского, несомненно, были близки Конёнкову, но вместе с тем, объятый жаждой не только самообразования, но и совершенствования окружающей жизни, скульптор разделял мятежный настрой того времени.

В первые революционные годы ХХ века, окрашенные для многих, в том числе и для Сергея Тимофеевича, жаждой романтических свершений во имя будущего страны, он принимал участие в радикальных собраниях и выступлениях, в том числе в декабрьском восстании 1905 года в Москве. Тревоги времени, те драмы и трагедии, которые захлестнули Россию, нашли самое многообразное претворение в искусстве И. Е. Репина и Б. М. Кустодиева, В. А. Серова и И. Я. Билибина, А. Н. Бенуа и М. В. Добужинского, А. А. Блока и В. В. Маяковского, М. Горького и Ю. П. Анненкова, И. И. Бродского и С. Т. Конёнкова. Философ И. А. Ильин в труде «О сопротивлении злу силою»[143] посвятил эпохе перемен такие строки:

«Грозные и судьбоносные события, постигшие нашу чудесную и несчастную родину, проносятся опаляющим и очистительным огнем в наших душах. В этом огне горят все ложные основы, заблуждения и предрассудки, на которых строилась идеология прежней русской интеллигенции. На этих основах нельзя было строить Россию, эти заблуждения и предрассудки вели ее к разложению и гибели. В этом огне обновляется наше религиозное и государственное служение, отверзаются наши духовные зеницы, закаляется наша любовь и воля»[144].

В творчестве Конёнкова, окрашенном бурным противостоянием контрастных идей, настроений, взглядов революционных дней, отразилось неспокойствие эпохи, помноженное на бурный темперамент художника, его острое восприятие событий окружающего мира. Склонный к религиозно-философским исканиям, он не мог не задумываться о глубинной духовной сути происходящего в стране, как задумывались тогда многие. Обратимся к словам его старшего современника – В. М. Васнецова, с которым скульптор общался, хотя вряд ли они, люди столь разных политических убеждений – монархист и приверженец революции, могли найти общий язык. Однако в их философско-религиозных суждениях находим близкие заключения. Так, в то тревожное время[145] Виктор Михайлович в своем дневнике-исповеди,