Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева

«Условия бытия всякого предмета, вещи, существа – суть законы и нормы, определяющие это бытие, без которых бытие это немыслимо. Отклонение от этих законов и норм (заповедей всякого бытия), нарушение их правильного действия производит ненормальности в самом бытии вещи, предмета, существа (болезнь, напр[имер]), т. е. искажение, разрушение и смерть – смерть как уничтожение бытия всякой вещи и всякого существа, и все ведущее к разрушению, смерти есть само зло; добро есть нормальное бытие, довлеющее само по себе, а зло – его отрицание; добро – положительное начало в бытии, а зло – отрицательное стремление или возвращение к небытию через извращение, искажение и отклонение от норм и законов бытия, его, так сказать, заповедей. <..>

Вопрос различения добра и зла и их определения, в конце всего, человеческого духа и составляет содержание нравственного принципа, который есть выбор человека свободной волей пути в жизни добра или зла, а при условии свободного выбора и является основанием вменения человеческому духу его поступков, соответствующих свободному выбору»[146].

Свой нравственный выбор Конёнков в этот период сделал предельно четко. Философские думы и процесс самообразования дополнялись скульптурной практикой Сергея Тимофеевича. Постепенно он становился известен, получал всё больше заказов. В 1905 году молодой скульптор оформил кафе Д. И. Филиппова на Тверской. Получение такого высоко оплачиваемого и достаточно престижного заказа было для него тогда крайне важно, помогло преодолеть безденежье, поверить в свои силы и востребованность творчества. Как писал Сергей Глаголь, «эта работа все-таки поставила Конёнкова на ноги, позволила ему смелее глядеть в будущее, и с нее начинается в жизни Конёнкова новый период появления его на выставках: сначала Московского товарищества, а затем и других»[147].

Сергей Тимофеевич рассказывал об истории получения заказа:

«Пожалуй, самым модным архитектором был тогда Федор Осипович Шехтель. Мне довелось украшать фасады зданий, построенных им в стиле модерн. Мои “Крестьянин” и “Крестьянка” стоят в нишах фронтона Нижегородского народного банка Рукавишниковых постройки Ф. О. Шехтеля. Над украшением дома купца Второва в Замоскворечье я работал в содружестве с архитектором Иваном Сергеевичем Кузнецовым.

Выполнял заказ какого-то петербургского богача: оформлял фасад в стиле модерн.

Надо сказать, что, получая задание от архитектора, в котором оговаривались размеры скульптуры, примерная тематика работ, я был полностью свободен в художественной трактовке.

Работа по скульптурно-декоративному оформлению новостроек была делом творческим. И репутация художника, после того как он исполнил два-три заказа мастерской Гладкова, либо поднималась в глазах общественности, либо безнадежно падала. Судя по тому, что архитекторы Эйхенвальд и Герман, призванные булочным магнатом Филипповым оборудовать богатое кафе на Тверской, обратились через мастерскую Гладкова ко мне, моя репутация скульптора декоративного жанра чего-то стоила. Я в свою очередь предложил привлечь к работе живописца Петра Кончаловского. Архитекторы познакомили меня с Дмитрием Ивановичем Филипповым»[148].

Вскоре после первого знакомства началось и сотрудничество, ибо Филиппов счел кандидатуру Конёнкова лучшей для оформления своих заведений. Скульптор так вспоминал об этом:

«Осенью меня вызвали в Москву выполнить заказ богача Филиппова, который в доме на Тверской улице, где помещалась его знаменитая булочная, открыл и кофейню.

Вместе со мной над заказом Филиппова работали три форматора из Союза лепщиков.

В кофейню часто наведывались сыновья Филиппова. Они жевали сдобу и поглядывали на натурщиц, с которых я лепил статуи.

Заходил и сам Филиппов, невысокий, благодушно настроенный человек. Он балагурил и хриплым голосом рассказывал анекдоты, поругивал полицию, которой то и дело давал взятки за то, что не соблюдал санитарные правила.

Дело в том, что вода, которую брали во дворе булочной из колодца, не отличалась приятным запахом, но зато от нее быстро “всходило” тесто для пирожков.

В булочной Филиппова тяжелым трудом было занято больше 400 пекарей. Нелегко доставался им кусок хлеба, и они требовали повысить зарплату.

В сентябре в Москве началась стачка печатников. Казаки и жандармы разгоняли демонстрации.

25 сентября я, как всегда, с утра работал в помещении кофейни. Во время очередного “визита” Филиппов хвастался, что “в случае чего – полиция наготове!”.

И вот перед окном, где я работал, разыгралось настоящее сражение. Во двор ворвался отряд казаков. В них посыпались камни и кирпичи. Солдаты открыли огонь по рабочим.

Тут уж было не до лепки.

Не дожидаясь исхода сражения, я вместе с форматорами покинул кофейню.

Полиция оцепляла Тверскую. К булочной подходили новые роты солдат.

Я перешел улицу и вышел к Леонтьевскому переулку. Так мне было ближе добраться до Арбата, где была моя студия.

В доме на Леонтьевском жил Василий Иванович Суриков. Когда я проходил мимо окон его квартиры, Суриков остановил меня и спросил:

– Революция началась?

– Да, революция! – радостно ответил я и поспешил на Арбат, где меня уже дожидались друзья»[149].

Сергей Конёнков однозначно принял революции и 1905-го, и 1917 года. В то тревожное время скульптор продавал свои лучшие работы, а на вырученные деньги приобретал ружья и браунинги для восставших. Во время первой русской революции на Арбате была известна «баррикада Конёнкова», которую разрушить удалось только артиллерии. Революционные потрясения и участие в мятежных выступлениях не мешали молодому ваятелю возвращаться и к выполнению заказа Филиппова.

Итак, в 1906 году Сергей Тимофеевич в короткий срок успешно исполнил масштабный заказ на скульптурное оформление булочной, создав целостное гармоничное пространство[150]. Среди его скульптур, изваянных по этому заказу, сохранились до нашего времени статуи «Вакх» и «Вакханка». Известно также, что им были изваяны для Филиппова два рельефа на античные темы. Фрески в интерьере написаны другом скульптора, художником Петром Кончаловским. Хозяин заведения, высоко оценив результаты этого творческого содружества, решил поставить несколько статуй работы Конёнкова в центре интерьера.

О многотрудной работе, увенчавшейся успехом, скульптор воспоминал: «К весне я закончил работу у Филиппова. Потянуло на родину»[151].

После окончания работы и торжественного обеда, устроенного в его честь заказчиком, Сергей Тимофеевич вместе со своей невестой Татьяной отправился на смоленские земли, где теперь совсем нечасто ему приходилось бывать. Татьяна Яковлевна Коняева[152] – весьма яркая и характерная фигура своего времени. Они познакомились с Конёнковым на баррикадах во время революционных выступлений в Москве, начали общаться, и скульптор пригласил Татьяну позировать. Она оказалась великолепной натурщицей, к тому же очень неравнодушной к Сергею Тимофеевичу. Многие годы спустя он отзывался о супруге так: «Татъяна Яковлевна Коняева была, можно сказатъ, гением в искусстве позирования. Вы согласитесь со мной, если сопоставите такие разные образы, как “Лада”, “Коленопреклоненная”, “Нике”. Все они навеяны ею»[153].

Сама личность Татьяны, ее жизнь во многом