Война глазами мальчишки - А. В. Вавилов
Итак, мы тронулись в путь. Моя мать провожала взвод партизан до деревни Ярыжино. Там готовила к отправке в партизаны мать Шуры Дядина. Туда направился раньше нас Трофимов. В партизаны я шел со своей винтовкой. Правда, она была ржавая, что вызывало у меня чувство огорчения. Но меня успокаивали партизаны: в отряде почистишь, время у тебя будет предостаточно. И все же я досадовал, что имел много оружия, было всякое, а как самому пришлось идти, так себе оставил самое плохое. Я задумался о том, что случилось сегодня. Действительно, до последнего дня я не верил в реальность того, что меня возьмут в отряд. Не говоря уже о том, что об этом не могло быть и речи несколько месяцев тому назад. Мне припомнились слова Кондратьева, сказанные им в нашем доме: «Время сейчас тревожное. Мы не знаем, как повернет дело через несколько дней. По всему видно, что ваш край, хотя он и медвежий, но фашисты его не оставят в покое. Разрушат его дотла. Еще неизвестно, как тут пройдет фронт на Запад».
Когда мы пришли в деревню Ярыжино, то увидели спокойно собиравшегося Сашу Дядина. Словно, для него было обычное дело. По лицу матери его было понятно, что у них был такой этап сборов, когда одной стороной предлагается взять ту, или иную вещь, а с другой отвергается. Слава богу, что это прошло для меня час назад. И тут было краткое застолье. Прощанье в Ярыжине было несколько сокращено. Дело в том, что Кондратьев хотел попасть в отряд еще засветло. Он поблагодарил за воспитание своих сыновей Ирину Михайловну, Ольгу Степановну и Екатерину Сергеевну. На этом мы распрощались с жильцами деревни Ярыжино, со своими матерьми, и мы отправились в поход.
В начале похода я чувствовал себя хорошо. Но так как раньше пешком далеко от деревни своей не отходил и навыков дальней ходьбы у меня никогда не было, то вскоре я себя почувствовал неважно. День был безоблачный. Июльская жара обычная. Одет, я по совету матери, был намерено тепло. Все это сделало мой поход каторгой. Через два часа ходьбы, я почуствовал себя вроде бы усохшим. Мне казалось, что я стал ниже ростом. Я то и дело подходил к товарищам для того, чтобы удостовериться, действительно ли я стал короче. К своему удивлению я обнаруживал, что я оставался прежним. Мы проходили Чайки и то место, где был разгромлен и уничтожен Чайкинский гарнизон. Сейчас ничто не напоминало о прежних баталиях. По пути мы часто проходили мимо групп женщин, которые жали рожь. Урожай, видимо, был не плохой. Пожилые партизаны вздыхали, когда смотрели на хлеб. Женщины жали рожь серпами и складывали снопы в стоянки. Когда мы проходили мимо них, женщины прекращали работу и молча смотрели на нас. Я же это внимание принимал на себя. Будто они смотрят и удивляются тому, что какой, мол, молодой, а уже с винтовкой. В действительности не один я был молодым. Большинство из идущих партизан были такими. На самом деле, они думали о том, придется ли им есть тот хлеб который убирали? Слишком время тяжелое было, а еще труднее приближается. А между тем наш небольшой отряд все шел. Вот и солнце село. Постепенно наступили сумерки, а мы все время шли. Я едва передвигался. К моему удивлению, не один из партизан не проявлял ропота. Мне казалось тогда что все это у них показное. В действительности, для них это было так привычно, что и никто и не думал, что могло быть иначе. Уже было совсем темно, когда заговорили о еде. Начали говорить о приближавшейся деревне. Я подумал, что это она теперь станет моим вторым домом.
Мы вошли в деревню, расположенную на плоскогорье. Оглядеть ее всю в темноте, я не мог, но понял, что по размерам она немного больше моей родной деревни Байкино. Кто-то в темноте еще раз уточнил, что мы пришли в деревню Верятино. Потом мне партизаны вполголоса комментировали по мере продвижения нас по деревне. Мне показывали партизанские службы, помещения. Вот миновали пост. Часовой спросил у нас пропуск. Но вместо пропуска, командир отделения, узнав по голосу спрашивающего, назвал себя и объяснил, что возвращаемся из задания. В отряде отсутствовали неделю и не знаем пропуска. Он объяснил, что вместе с ним находится командир взвода Кондратьев. Часовой, несмотря на то, что узнал Трофимова и Кондратьева, предложил всем оставаться на месте, а Кондратьеву велел одному подойти. После того, как часовой удостоверился в том, что действительно прибыли свои, нам было велено проходить. Вскоре мы проходили мимо дома, в котором размещался штаб отряда. Он был на небольшом расстоянии от дороги. Здесь тоже стоял часовой, но этот нас не окликнул. Против штаба стоял опрятный небольшой домик. Мне объяснили, что здесь размешается наш госпиталь. Сейчас там нет раненых. Через несколько домов мы повернули в калитку дома. Теперь мы оказались у небольшого палисадника. Как и везде, в нашем доме, не горел свет. Партизаны разговаривал и между собой вполголоса. Нас встретила бабушка, ласково поздоровалась. Я понял, что нас встречала хозяйка дома. Уже по дороге в дом кто-то из командиров сообщил хозяйке, что с нами пришли три новых товарища и они будут ужинать со всеми. Хозяйка доброжелательно сказала, что она заждалась нас с задания, и очень рада, что все вернулись. Она осведомилась у командира, все ли здоровы, нет ли раненых. Получив успокаивающий ответ, она сказала, что ужин ждет нас. Она сказала, что выполнила их заказ и сготовила ужин и на вновь прибывших. «Ага, о нас, значит, уже знали, хозяйку осведомили, уходя из отряда», — подумал я. Мы с Шурой Дядиным расквартированы были в доме, где располагался командир взвода Кондратьев. Леша Шемелев расквартирован был в доме, где находилось другое отделение. Там же мы и питались с сегодняшнего ужина. Мне повезло. Я оказался именно в том отделении, где у меня было больше друзей. Здесь были Денис Федотов, Иван Морозов. Здесь был даже Саша Поздняков. Правда, с ним у меня сложились такие отношения, которые не называются приятельскими. Видимо, он сразу решил не допускать панибратства. Он считал, что его нескрываемая дружба отразится на его авторитете. Он пулеметчик отделения. А эта категория превелигированных партизан. Как бы там ни было, но у нас не сложилось приятельских отношений с Поздняковым. По всей
