Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева
«Портрет отца» – это и обобщенный образ русского крестьянина, сдержанного, трудолюбивого, полного чувства собственного достоинства православного человека, плоть от плоти нашего народа, испокон веков хранящего заветы предков, любящего родную землю, умеющего ее возделывать, но и понимающего ее красоту. Решению этого образа созвучны слова М. В. Нестерова о сути его творчества живописца: «Я избегал изображать так называемые сильные страсти, предпочитая им наш тихий пейзаж, человека, живущего внутренней жизнью. Вот русская речка, вот церковь. Все свое, родное, милое. Ах, как всегда я любил нашу убогую, бестолковую и великую страну, родину нашу!»[124]
Сергей Конёнков много работал над портретным жанром в скульптуре на протяжении всего 80-летнего творческого пути, чему придавал особое значение, поскольку для него всегда было важно внутреннее содержание образа, его глубинные философские характеристики, психологизм звучания. Умея подчеркнуть в скульптуре остро индивидуальные качества портретируемых, в то же время молодой ваятель достигал немалой степени обобщенности, словно возвышал свои модели над временем. В 1901 году была сделана фотография Сергея Конёнкова[125], на которой в его лице отразились и творческие искания, и тревоги жизни, и профессиональное неспокойствие человека, стремящегося сказать в искусстве именно то и именно так, как решал он сам. О своих впечатлениях от академической атмосферы и своих работах он писал:
«Раз в неделю доступ в Академию художеств был открыт для всех желающих. Здесь разгорались оживленные споры. А как содержательны были наши студенческие веселые вечера, заканчивавшиеся песнями и пляской.
По субботам мы могли посещать квартиры-мастерские всех профессоров Академии.
Это традиционное гостеприимство Васильевского острова дало мне возможность общаться с Репиным, Куинджи, Ковалевским[126]»[127].
Живя столь насыщенной жизнью в Петербурге, Сергей Конёнков нередко вспоминал о Москве, о ставшем родным Училище живописи, ваяния и зодчества, обстановка которого все же была для него и привычнее, и ближе. В Северную столицу долетали вести оттуда, например об успехах в преподавании Константина Юона, открывшего собственную частную школу – «Классы рисования и живописи». Скульптор писал об этой школе:
«Там прошли курс скульпторы В. Мухина, В. Ватагин, художники А. Куприн, Г. Якулов, В. Фаворский и другие русские таланты. Да не просто прошли, а и сами стали и учить, и вести за собой молодежь. Так и передавалась через года эстафета.
Но педагогическая работа никогда не заслоняла от Юона жизнь»[128].
Пришло время начать работу над дипломной композицией, и Конёнков решил изваять скульптуру-вызов – гигантскую, более пяти метров высотой, фигуру колосса Самсона, с гиперболизированными мышцами, переплетенного цепями. Несомненно, он словно преодолевал себя, выполнял сверхзадачу, в качестве ориентира обращался к шедеврам Микеланджело, которого называл «своим великим учителем». Создавая такой образ, Конёнков вспоминал одну из известнейших статуй своего кумира – «Восставший раб», стремился продолжить его тему уже собственным художественным языком, актуальным для ХХ века.
Перед началом лепки в монументальном размере молодой ваятель разработал несколько эскизов, каждый из которых отличался композиционными нюансами, а также деталями, дающими несколько иной оттенок звучания. Среди эскизных решений особенно выделялась трактовка Самсона с длинными волосами, заплетенными в разметавшиеся косы, каждая из которых заканчивалась змеиной головой. Среди известных прочтений образа ветхозаветного героя в мировом искусстве такое решение не относится к распространенным, вместе с тем в нем, несомненно, выразительно подчеркнута суть сюжета – чудодейственная сила волос Самсона, в которых и была сокрыта его небывалая сила. Кроме того, очевидны параллели такого решения с интерпретацией зооморфных превращений в искусстве Древнего мира. Таковы, например, изображения богов из пантеона Древнего Египта, «Химера из Ареццо» (V век до н. э.) в этрусском искусстве, рельефные изображения в легендарном золоте скифов. Возникает неизбежная ассоциация с персонажем древнегреческой мифологии – Медузой горгоной, волосы которой представляли собой извивающихся змей. Однако в итоге Конёнков отказался от такого решения, найдя не менее острое звучание, предельно приближенное к современным ему дням, наполненное тревогой назревавших революционных событий. Он изваял монументальную статую человека с гиперболизированными, предельно напряженными мышцами, тщетно пытающегося разорвать опутавшие его цепи.
«Еще момент – и колосс в бессилии упадет на землю. Недаром голова его острижена рукою Далилы и “дух Божий отступился от него”. Эти слова Священного Писания так и должны были стоять начертанными на пьедестале статуи: “Изыду якоже и прежде, и отрясуся, и не разуме, яко Дух Божий отступи от него”. Для того чтобы вылепить Самсона, нужно было найти соответственного по сложению натурщика, и Конёнкову скоро посчастливилось наткнуться на такого. Тут же невдалеке от Академии работали грузчики, и среди них один Василий из “скопских” (псковских) мужиков. Детина был силищи такой, что один по тридцать пудов носил. На нем и остановился Конёнков, уговорил поступить натурщиком в Академию и принялся с него лепить»[129].
Сам автор замысел этой грандиозной скульптуры пояснял так:
«С первых же дней пребывания в Академии художеств я, не переставая, думал о Самсоне, которого избрал темой своей дипломной работы. В случае удачной ее защиты полагалась трехгодичная командировка за границу.
С юношеских лет меня увлекла солнечная легенда о благородном титане. Самсон верно служил своему народу, спасая его от рабства филистимлян. Он побил своих врагов, и тогда угнетатели решили расправиться с защитником народа, подкупили коварную Далилу, поручив ей выведать тайну силы Самсона. Доверчивый титан открыл ей свое сердце, и Далила, опьянив народного богатыря, остригла его семь кос. А в них была его сила. Филистимляне выкололи Самсону глаза и сковали его медными цепями. Но как ни глумились враги над Самсоном, у него снова отросли волосы, и он сдвинул с места столбы и обрушил дом на властителей.
Свою дипломную статую я назвал: “Самсон, разрывающий узы”…»[130]
Однако ныне со времени создания этого образа прошло более столетия. И, оглядываясь на все перипетии отечественной истории, нельзя не прийти и к иным смысловым прочтениям этого произведения, нельзя не увидеть в нем образ человека ХХ столетия, которому суждено было пройти через смуту революций и трагедию войн, увидеть смену политических режимов и идеологий, сомневаться и пытаться найти свой истинный путь в жизни. И потому вновь обращаемся к толкованиям бессмертных библейских слов. Так, отец Филарет (Дроздов) писал: «Когда Бог удаляется от души, во зло употребляющей Его бесконечное милосердие, остается ли она только оставленной самой себе? – Поистине, и
